Стена

Ремонт Вера делала сама. Подруги поголовно открестились, аргументируя нежеланием повторно проходить эти девять кругов, напрягать не блистающих здоровьем родителей Вере было совестно, а нанимать кого-то — не было денег. Поначалу всё шло неплохо: Вера выбрала обои, посмотрела мастер-классы на ютубе, купила всё необходимое и приступила к первому этапу: снятию старых обоев. Квартиру, где происходило действо, несколько раз заливали, так что обои отходили целиковыми кусками, практически не оставляя ошмётков. Старая штукатурка, правда, тоже кое-где отвалилась, но «кое-где» — это, всё-таки, не все четыре стены, и Вера не падала духом. А, закончив с обоями, она вовсе решила отковырять старую штукатурку везде, где отковыряется, чтоб уж потом не беспокоиться, что та «пойдёт погулять» вместе с новыми обоями… Сказано — сделано, и Вера взялась за молоток. Легонечко, без фанатизма, прошлась по краям уже образовавшихся проплешин, потом просто в их окрестностях — было одно место под потолком, где ей ещё на этапе отскребания остатков обоев показалось, что под штукатуркой — пустота. С первого же постукивания молотком стало ясно — не показалось, звук был звонкий и гулкий. Вера стукнула снова, и штукатурка мягко провалилась внутрь. Поднялся клуб пыли; Вера сощурилась и задержала дыхание, пережидая, пока осядет, и запоздало думая, что надо было хоть маску одноразовую надеть. И очки. Но вот пыль осела. Вера глянула на результат — и обомлела: из разлома торчало что-то светлое, рыжеватое, вьющееся… Волосы?! — Пакля, — авторитетно заявил коллега Лёха, с которым Вера неплохо дружила, так что он был в курсе её планов на отпуск и периодически интересовался успехами. — Видимо, поленились закладывать дырку по-человечески и просто напихали пакли и залепили штукатуркой поверху. Звучало разумно. Но в любом случае был уже вечер, силы заканчивались, и Вера решила, как завещала Скарлетт, подумать об этом завтра, и, проболтав с Лёхой ещё с полчасика, стала готовиться ко сну. Квартира была однокомнатная, так что спала она буквально в эпицентре ремонта, но, в принципе, не особенно от этого страдала. Но сегодня сон что-то не шёл; мысли словно ленивые червяки переползали с одного на другое, и все были неприятные, становилось то душно, то холодно… В конце концов, не выдержав, Вера встала, накапала себе корвалол, открыла настежь балкон и накрылась поверх одеяла тёплым пледом, и только тогда наконец отключилась. Ей снилось… что она спит всё в той же комнате, и вдруг её будят шелест и стук где-то совсем рядом. Она открывает глаза и в странном, будто подсвеченном синей лампой сумраке, видит, как падают кусочки штукатурки с той самой стены, из той злополучной дырки — будто что-то выталкивает их изнутри. Дырка становилась шире на глазах; потом в ней мелькнуло что-то светлое и потянулось наружу. Пальцы. Вера подавилась криком. Пальцы убрались; вместо них появился светлый глаз и посмотрел прямо на Веру. Она всё-таки заорала — и проснулась. Дрожащей рукой нашарила выключатель от лампы. Зачем-то глянула на часы — начало четвёртого. Взяла чашку, которую с вечера всегда ставила рядом с кроватью, глотнула водички. Наконец решилась посмотреть наверх. Дырка, разумеется, была ровно в том состоянии, в каком Вера оставила её с вечера. Ну, может, стала чуть-чуть шире… «Наверно, какой-то кусочек штукатурки выпал под собственной тяжестью», — попыталась найти Вера разумное объяснение. — «За ним посыпались более мелкие, я во сне это услышала, и мозг нагенерировал… вот это. Не может же быть там кто-то замурован, в самом деле, это даже не несущая стена, она слишком тонкая!» Последний довод наконец дошёл до взбаламученного мозга и усвоился, и паника начала утихать. Но сердце всё ещё колотилось, так что пришлось снова прибегнуть к корвалолу. Голова завтра будет, конечно, тяжёлая, но если она сейчас не доспит ещё хотя бы пару часиков, будет ещё хуже, а ей ещё работать… С этими мыслями она выключила свет, завернулась в свой пледо-одеяльный кокон и закрыла глаза. Утром всё будет в порядке… Она уже отключилась, когда штукатурка посыпалась снова, и сиплый голосок позвал её по имени. «Привет ремонтникам :) Как дела?» «Ауууу, подруга, ты где и как?» «Эй. Ты там живая вообще?» «Вера, блин, возьми трубку!» «Еду к тебе» Последнее сообщение он написал, уже сидя за рулём. Верка не брала трубку и не отвечала ни в одном мессенджере третий день; считайте его параноиком, но это было нехорошо. Мало ли что может случиться во время ремонта, с табуретки блин свалилась, головой ударилась! Лучше проверить, чем гадать. Вот и её улица, вот её дом… Блин, а квартира какая?! Пришлось обратиться в агентство «бабки на лавочке», благо, те не стали косплеить партизан на допросе, и вошли в положение, одна так даже согласилась, что и правда, давно Верку не видать, то обои старые выносила, то в магазин, а тут тишина… Лёха торопливо поблагодарил их и кинулся на третий этаж. Нашёл нужную дверь, втопил кнопку звонка… Внутри квартиры раздалась скрипучая трель, и на том дело кончилось. Ни шагов, ни голоса… Он позвонил снова, постучал, даже ногой, попытался позвать, но тишина была ответом. Ломать металлическую дверь выглядело плохой идеей. Он вызвал полицию и мчс — кто-то первым да приедет — и пошёл звонить соседям, может, пустят перелезть с их балкона. Соседи идею восприняли скептически, но вовремя подошла та самая бдительная бабка и оказалась соседкой с другой стороны; её балкон к вериному не стыковался, но она смогла убедить первых соседей впустить-таки Лёху к себе. А их сын так и вовсе взялся снимать всё на телефон, чтоб на Лёху потом не повесили лишнего. На балконе Веры стояли евроокна, но, слава богу, были раздвижные, и снаружи хоть и не без танцев с бубном, но открылись. Он перебрался, чуть не упав в раскладную сушилку, добрался до балконной двери, тронул её локтем — открыта. Толкнул. Вошёл в комнату. И поперхнулся: в комнате столбом стояла пыль; пол под ногами, да и прочие горизонтальные поверхности, были сплошь усыпаны кусками штукатурки и, кажется, цемента, заляпанными чем-то тёмным; а стена между комнатой и кухней была до половины… разломана? Разобрана?.. Веру среди этого ужаса он заметил не сразу — она сидела на полу, сплошь покрытая светло-серой пылью, и просто сливалась с окружающей обстановкой. Только тёмными пятнами выделялись стёртые до крови руки, но Вера будто не чувствовала боли и методично продолжала отламывать от стены кусок за куском, кусок за куском… Отмерев, Лёха подскочил к ней, схватил за запястья и тряхнул. — Вера! Вера, остановись. Ты меня слышишь? — Она там, — монотонно проговорила Вера, продолжая дёргать руками в том же размеренном ритме. — Я её вытащу. — Где — там, какая — она? Вера остановилась и подняла на него пустой выцветший взгляд. — Девочка. В стене. Лёха похолодел. — Какая девочка?.. С улицы донёсся вой сирены… — Семёновы была их фамилия, — отпаивая Лёху чаем с рижским бальзамом, рассказывала Аделаида Степановна. — В восьмидесятых сюда въехали: папка, мамка, да Нинка. Нинке шестнадцать было, красивая девка была, рыжая, фигурная, как во двор выйдет, так все мужики глаза проглядывают. А кто-то, видать, не только поглядеть захотел… Нинка ребёнка решила оставить, да от родителей скрывала. Хотела сказать, когда поздно уже будет. Только судьба иначе распорядилась… Пришёл как-то Семёнов домой поддатый, жена ему скандал закатила, он ей в ответ, слово за слово — он руки распустил, на крики Нинка прибежала, кинулась мать защищать. Тут ей в живот и прилетело… и ребёночка не стало, и её саму еле откачали. Но тело-то спасли, а душа повредилась: с тех пор, как домой вернулась, она дочку свою нерождённую видеть стала. Говорила с ней, одежду шила, в кукол играла… Семёнова это бесило страшно, он и орать на Нинку пытался, и отбирать детские вещички, но всё без толку, она, как это сейчас говорят, на своей волне была. Потом жена от него всё-таки решилась уйти, уехала к родным в деревню и Нинку с собой забрала. Семёнов вроде бы и не расстроился попервоначалу, свободе радовался — хошь пей, хошь гуляй, лишние рты не корми, ремонт не делай — они его как начали после переезда, так и закончить всё не могли… Но через время стали мы замечать, что ходит он какой-то дёрганый да смурной, и по вечерам с кем-то то ругается, то просит о чём-то. Мне-то не очень слышно было, а вот с другой стороны Никитична жила, царствие ей небесное, так она говорила, что это он с внучкой нерождённой беседы ведёт, просит в покое его оставить… Не оставила. Повесился. Аделаида Степановна замолчала. Лёха допил остывший чай, не чувствуя вкуса, и спросил: — А стена тут при чём? Всё ведь началось, когда Вера нашла волосы в стене. — Переклад это. Порча. Берёшь волосы человека, у которого беда какая-то случилась, и подкладываешь в дом тому, на кого беду эту перевести хочешь. — Выходит, это Нина сделала? — Вряд ли, говорю ж, она не в себе была. Скорей мать её. Зла у неё на мужа много было, а уж за дочь и внучку… грех, конечно, и Верочку жалко, что под раздачу ни за что попала… — А можно как-то это порчу снять? Если волосы сжечь, например? Старушка задумчиво покивала: — Может и сработает, огонь-то — он всё очищает… Но дело это опасное. Сам пострадать можешь. — Я готов, — твёрдо сказал Лёха. — Вера действительно пострадала ни за что, и если я могу ей помочь — я должен. …месяц спустя Веру выписали из больницы. Встречали её родители и забрали к себе (возвращение Веры в ту квартиру даже не обсуждалось), но Лёха примчался к ним в тот же вечер, с цветами, конфетами и приветом от Аделаиды Степановны. — Ой, — сказала Вера, принимая презент с растерянным выражением лица; на секунду Лёха встревожился, но нет, всё же сейчас это было нормальное человеческое непонимание, как реагировать, а не заторможенность одержимой. — Спасибо… А что у тебя с рукой? — Костёр на даче жёг, — бестрепетно соврал Лёха. — Не бойся, всё уже прошло. Вера робко улыбнулась и наконец предложила ему войти.