Out of the Ruins

Белгород, 1943 год Ганс громко кашлянул. Пыль проникала во все, особенно в пересохшее горло. Он был измотан, но, как обычно, его чувства не имели никакого значения в бескрайней пустоте и тяжелом сером горизонте русской степи. Масса машин впереди вздымала тучи земли, покрывая серой пылью и человека, и машину. И все же рычание танков впереди успокаивало его. Забрезжил рассвет, и сквозь пелену тумана Ганс увидел город, название которого он не смог разобрать. Десятки машин медленно продвигались вперед, по обе стороны от них шли моторизованные войска из дивизии "Гроссдойчланд", готовые ко всему. Они достигли окраины города. Горящие лачуги освещали их измученные лица. Как и многие другие российские города, этот был похож на огромный скотный двор: ни тротуара, ни порядка в зданиях. Некоторые из мужчин добежали до ржавого корыта, наполненного водой, и, несмотря на прохладную осеннюю погоду, стали обливаться, бить одежду о деревья и стены зданий. Ганс присоединился к ним и смочил пересохшее горло водой из корыта. Вскоре где-то на северо-западе послышались выстрелы. Пришло время снова уходить. Компания Ганса снова загрузилась в грузовик, который мчался навстречу грохоту. Они вылезли наружу, когда раздался свисток офицера. Впереди показался поселок, построенный вокруг высокого сталелитейного завода, возвышавшегося вдали. С винтовками наготове рота направилась к деревне, и тут же русские траншеи осыпали их снарядами. Обе роты организованно укрылись. Не говоря ни слова, они рассредоточились и окружили пункт. "Достичь этих точек впереди!" крикнул лейтенант Ленсен, бежавший назад. "Окружайте кирпичные заводы!" Ганс и компания обследовали каждый уголок, где можно было бы укрыться. Согнувшись вдвое, они пробирались к деревне. Время от времени он слышал чей-то смех, и ему было интересно, что это - невинность или бравада. Русских по-прежнему не было видно. Ганс наблюдал, как около тридцати человек бесшумно перепрыгнули через развалины. Пять или шесть танковых гренадеров пробежали вдоль стены одного из зданий. Один бросил гранату в разбитое окно, и воздух содрогнулся от взрыва. Вслед за этим раздался леденящий кровь крик, но он не был похож ни на один из тех, что они слышали раньше. Из окна вывалилась человеческая фигура в белой одежде и скатилась к ногам одного из бойцов. Это была русская гражданка. Она с криками побежала к солдатам. Мужчины молча, с ужасом смотрели, как она бежит сквозь ряды окаменевших немецких солдат. Вышли еще трое: двое мужчин и ребенок. Ленсен, который только что понял, что гражданских не эвакуировали, приклеил громкоговоритель к полустержню и прикрепил его белой тканью к столбу. Из громкоговорителя доносилось несколько гнусавых русских слов, обращенных к оставшимся жителям деревни. Четверо мужчин на полугусеничном ходу с отчаянием смотрели на своих товарищей, остававшихся в укрытии. Полугусеница проехала менее ста метров, когда случилось непоправимое. Вся машина словно взлетела вверх, раздалась серия оглушительных взрывов. Пять или шесть хижин рухнули на месте. Грузовик наехал на фугас. Ганс увидел два черных силуэта, жестикулирующих на пылающем полугусеничном ходу. Он также слышал их крики. "Осторожно, мины!" - крикнул кто-то. Но его голос был заглушен ответным огнем немецких минометов и противотанковых снарядов. Земля перед Гансом взорвалась гейзерами пламени и земли. С обнажившихся домов, как лысые люди, потерявшие парики, слетало все больше соломенных крыш. Русские ответили гораздо более тяжелыми гаубицами. И каждый снаряд, упавший в пределах видимости Ганса и его товарищей, заставлял землю дрожать под ногами и высасывал воздух из легких. Но свистки атаки не стихали. Все покинули блиндаж и побежали к ближайшей насыпи. В тридцати метрах впереди немецкие минометы били по земле, пытаясь нарушить минную траекторию. Русские из многоствольных пулеметов, установленных на грузовиках, вели губительный огонь по всему, что попадалось им на глаза. Никто не чувствовал себя в безопасности. Спрятавшись в здании кирпичного завода, Ганс и еще четверо вжались лицами в землю. Его лицо ударялось о грязь при каждом взрыве. За очередной грудой осколков кирпича комбат крикнул во всю мощь своих легких, чтобы открыть огонь на поражение. Один за другим все пятеро рискнули выглянуть из-за кучи. Но вой снарядов заставлял даже самых смелых пригибаться. Немецкие минометы и ракетные установки продолжали обстреливать врага, который, казалось, имел преимущество. Металлическая башня тракторного завода просто отскакивала от снарядов. Они должны были подойти ближе. Ганс слышал, как некоторые бойцы кричали о мужестве. Что касается его самого, то он стиснул зубы и сжал потными руками свой маузер, но не от волнения, а по рефлексу, подобному тому, как тонущий человек держится за веревку. Вокруг них взлетала грязь, иногда падая на человеческие фигуры, одетые в форму солдат. Повсюду раздавались пронзительные и глубокие звуки, вспыхивали и гасли огни. Вдруг слева от Ганса в группе сараев вспыхнул бушующий пожар. Дым и жар поднялись в небо, а огромная полоса пламени дрожала и ревела. Даже там, где он находился, сильный жар проникал в воздух. Их люди бросились назад, как будто все это было каким-то балетом. Металлические крыши прогибались от жара. Из горящих зданий выбегала орда русских, одни в форме, другие нет. Немцы отстреливали их, как кроликов. В воздухе раздался взрыв. Один из снарядов, видимо, попал в бензохранилище. Русские в замешательстве разбегались, разводя руками, изредка вспоминая дорогу к другим русским окопам. Артиллеристы теперь сосредоточили свой противотанковый огонь на территории вокруг завода. Хансу и пехоте оставалось только "зачистить" отчаявшихся русских. Легкое нажатие на спусковой крючок, клубы дыма - и маузер Ганса отправился на поиски очередной жертвы. Было ли это преступлением? Молодой, растерянный Попов, уже неоднократно раненый, на мгновение задержался в прицеле Ганса. Затем он стал пепельным и схватился обеими руками за грудь. Он сделал небольшой полуоборот и упал лицом на землю. Заслужит ли Ганс когда-нибудь прощение за это? Для Ганса и компании, как и для Ивана за мгновение до этого, все, что двигалось сквозь дым, стало ненавистным. Ничто не могло остановить их стремление к разрушению, даже пронзительные крики обер-ефрейтора Вортенбека, который вцепился дрожащими руками в железную решетку и застыл в ожидании смерти. Смерть, льющаяся из кровавой мякоти, в которой когда-то находились его кишки. Группа Ганса присоединилась к остальным бойцам, которые нашли несколько минут передышки в цементном отстойнике. Все они были серыми от пыли. Рядом с ними сидел телефонист и разговаривал с капитаном Воллерсом. Бой немного утих, и немцы перегруппировывались для последнего штурма. Одно отделение имело миномет и два противотанковых орудия. В отделении Ганса были гренадеры с пулеметами и винтовками. Сержант уточнил, до каких точек должна дойти рота Ганса. И бойцы согласились сделать это, пока не наступил неконтролируемый ужас. Вдруг из-за разобранных строительных лесов показалась группа русских, размахивающих белым полотнищем. Их было более пятидесяти человек, и ни на ком из них не было ни формы, ни даже оружия. Один из ландсеров, свободно говоривший по-русски, обратился к ним. Защищаясь белой тканью, четверо мужчин повели пленников в тыл. Несколько дружеских слов между противниками, возможно, привели бы к соглашению, которое позволило бы всем просто сесть и выпить. Исключение из всего этого бездушия. Но этого было недостаточно, чтобы оторвать взгляд молодых людей от металлических обломков завода, который Гансу и его товарищам вскоре предстояло атаковать и войти в него. Страх сжался в горле, и он снова почувствовал себя овцой, которую ведут на заклание. Боялся не только он один. Человек, сидевший рядом с Гансом, смотрел на него с почерневшего лица и бормотал: "Только бы эти ублюдки сдались!" Их чувства, конечно, были неважны. Зазвонил траншейный телефон, и раздался приказ. "Треть людей вперед. Отсчет вести по тройкам". Раз, два, три... Раз, два, три... Ганс вытянул "единицу". Это означало, что он может остаться в этой великолепной цементной яме, но он оборвал свою улыбку на случай, если сержант заметит это и отправит его прямо на поле боя. Ганс внутренне поблагодарил всех призраков, о которых только мог подумать. Парень рядом с Гансом имел номер три и смотрел на Ганса с долгим, отчаянным выражением лица. Ганс отвел глаза вперед, чтобы парень не заметил его радости и облегчения. Затем сержант сделал свой роковой жест, и бравый немецкий солдат рядом с Гансом выскочил из своего бункера вместе с сотней других. Тут же раздались выстрелы русских автоматов. Прежде чем исчезнуть на дне своей норы, Ганс успел увидеть, как удары пуль вздымают маленькие фонтанчики пыли по всему пути его недавнего товарища. Этот парень никогда больше не задумывался над тем, что означает номер три. Шум от выстрелов и гранат был оглушительным, почти заглушая крики тех, в кого попали. "Внимание! Номер два, вперед!" Следующим был Ганс. Вместе со всеми остальными, кто вытянул "один". Снаружи все вспыхивало и взрывалось. Обычно люди начинают считать с цифры "один". Почему же в этот раз они начали с "трех"? "Номер один, давай, давай!" Настала очередь Ганса. После минутного колебания Ганс выскочил из своего убежища и бросился в безумие. Все вокруг казалось серым сквозь густой туман удушливой, клубящейся пыли. За исключением мерцающих вспышек света. В несколько прыжков Ганс достиг фундамента разрушенной хижины. Внутри лежал мертвый немецкий солдат, уставившись на открытый ствол своего пулемета. Глаза слезились, Ганс всматривался в дым, пытаясь разглядеть врага. И выполнить свой долг. Примерно в двадцати пяти метрах впереди несколько грузовиков один за другим разлетелись на мелкие кусочки. Ганс не мог определить, были ли четыре или пять бегущих солдат немцами или русскими. Ганс с двумя товарищами находился в открытом блиндаже из бревен, засыпанных землей, который русские построили для защиты от пулеметного огня. Они втроем сидели на растерзанных телах четырех поповцев, убитых гранатами. "Я их одним выстрелом уложил", - кричал крепкий молодой солдат из Гроссдойчланда. Но вспышка минометного огня заставила их всех опуститься на груду вражеских трупов. Снаряд попал в край бункера, земля и бревна разлетелись и посыпались на головы. Человек, присевший между Гансом и мертвым русским, был ранен. Его тело дернулось вверх-вниз от удара, и Ганс напрягся, чтобы бежать. Затем еще один снаряд попал в блиндаж, разнеся его вдребезги. Осколки посыпались на ноги Ганса, заставив его отшатнуться назад. Он кричал о помощи, уверенный, что у него сломаны ноги. Его брюки были разорваны по штанине, но кожа под ними была нетронута. Ганс бросился обратно в груду русских трупов и упал на того, кого ударил. Он издал вопль, и вокруг них посыпалась лавина обломков. "Я ранен, - простонал тот, что лежал рядом с Гансом, - что-то жжет в спине. Вызовите носилки". Ганс ошарашенно посмотрел на него, затем крикнул: "Saenftentraeger!". Но его нелепый крик был потерян в вое очередной гранаты, упавшей на полностью раскрытое укрытие. Мгновенно Ганс снова зарылся в трупы и не увидел ничего, кроме белого света. Затем все стихло. Кашель Кашель ......... Визг! Тишину разорвал крик хищной птицы, летящей так же низко, как Ильюшин. Он закрыл шлем обеими руками и прижался к земле, ожидая, что граната в любой момент взорвется и разорвет ему позвоночник, но в спину ударили только лучи внезапно ставшего ярким солнца. Неужели он умер? Когда к нему вернулась чувствительность, он почувствовал, как на веки и в рот сыплется оранжевый песок. Дрожащими руками он позволил себе приподнять голову на несколько сантиметров, постепенно открывая глаза и поднимая голову к горизонту. Мозг с трудом воспринимал то, о чем сообщали глаза: голубое, безоблачное небо и море песка вокруг него. Должно быть, его сознание разыгралось. Должно быть, оно не смогло справиться с перегрузкой травмы и отделилось от второй личности. В любую минуту солдат Великой Германии вытащил бы его из этого сна, и он снова оказался бы у тракторного завода. Возможно, битва закончится. Идея "проспаться" не была лишенной привлекательности. Хищная птица напомнила ему о двух немецких сержантах, которые осматривали разбитое тело Ганса после того, как он вылетел через лобовое стекло в результате аварии грузовика несколько месяцев назад. Как и сейчас, один из офицеров сказал, что Ганс, должно быть, умирает, и в ответ Ганс резко проснулся и закричал: "Не умираю! Перевернувшись на спину, Ганс крикнул насмехавшейся над ним птице. "Я не умер!" Еще мгновение он оглядывался по сторонам. Далекий запах воды и грязи встретил его ноздри и вернул его внимание к собственной удушающей жажде. Поднявшись на ноги, Ганс подобрал свой упавший маузер, пристегнул его к спине и пошел за носом, пристегнутый к мундиру боевой ранец издавал в пустыне странный лязгающий звук. Этот звук он заметил впервые. Водоем в пустыне находился совсем недалеко, всего в трех четвертях часа ходьбы. Не так уж и далеко для специализированного пехотинца. Когда он добрался до оазиса, больше похожего на большую водяную яму, Ганс не знал, испытывать ли ему облегчение от того, что он наконец-то получил всю необходимую воду, или тревогу от того, что его товарищи еще не вернули его к реальности. Его глазам предстал бассейн с темной водой, окруженный финиковыми деревьями, и единственная каменистая дорога, которая выглядела так, словно ее проложили сами римляне. Неужели он уже не в степях России? Не видя никого вокруг, Ганс начал раздеваться и, как только закончил, сразу бросился в воду. Это было похоже на теплую ванну. Вода успокаивала раны: глубокое обморожение, полученное прошлой зимой, и особенно вывих плеча, полученный в автомобильной аварии. Он жадно глотал свежую воду и промывал свои грязные светлые волосы. С минуты на минуту его должны были доставить обратно в Белгород. Ганс просидел в водоеме не менее получаса, прежде чем у него запульсировали виски. Резкая боль вернулась в плечо, где оно было когда-то вывихнуто, и он почувствовал, как подступает волна тошноты. Все его болезни и травмы возвращались к нему, когда он чувствовал себя хоть немного нормально. Пошатываясь, Ганс вернулся на берег, вытерся порванными брюками и быстро надел их обратно, после чего его вырвало на песок. В голове у него все плыло. В бреду он поднял китель, застегнул его на все пуговицы, взял маузер и приготовился идти дальше, пока... что-нибудь не случится. Вступление в Гроссдойчланд подразумевало прохождение нелегкого курса тренировок на выносливость, поэтому Ганс был уверен, что сможет дойти до какого-нибудь поселения, в каком бы состоянии он ни был. Но не успел он сделать и шага, как тело Ганса снова взбунтовалось, и он рухнул обратно на грязный песок. "Помогите"