Мазки акварели

Я медленно поднимаюсь по крутой лестнице, ведущей на второй этаж в доме Пита, ставшего мне ещё одним домом, таким родным и близким. Пальцы находят гладкое дерево поручней. Сколько раз у меня возникал вопрос, зачем они здесь, неужели строители взаправду думали, что люди, снова и снова находившиеся на границе между пропастью и землёй в шахтах, так легко могут поскользнуться или оступиться и упасть? От таких мыслей я не сдерживаю недовольный вздох. Было бы на чём подскальзываться – иногда у меня складывалось впечатление, что после ухода Хейзел из какого-то из наших домов на полу не оставалось ни капли, только начисто вычищенный пол, издававший протяжный скрип. Словно он жалобно кричал. Плохая идея была вспоминать и сравнивать именно с криками. Даже в вылеченном ухе начинает звенеть от одних воспоминаний. И как бы мне ни хотелось не слышать крики мёртвых трибутов, игнорировать любой намёк на существование, они сами заполняют голову, задерживаясь вместе с воспоминаниями о Руте. Заползают через уши и прожигают мозг до основания, и от этого не спастись. Хотя нет, вру. Хеймитч же нашел способ свалить от них подальше с помощью алкоголя, значит и я найду. А если подумать, то есть вещи и похуже обычных нематериальных мыслей, те же очередные Голодные игры. От мрачных перспектив меня отвлекает струящийся из-под приоткрытой двери свет. Он был каким-то другим – несмотря на то, что лампочки всё оттуда же, из Капитолия (Эффи настояла, аргументируя это тем, что в первую очередь не хочет сломать себе ноги при следующем приезде к нам, а во-вторых ей ещё нужны целые трибуты), освещение чувствовалось более теплым. Домашним, как если бы я снова проводила вечера в своём родном ветхом домишке с вдруг полюбившим меня Лютиком на коленях. На самом деле я прекрасно знала, что эта пушистая зараза попросту не хочет подохнуть от холода, вот постоянно и греется у кого-нибудь из нас под боком, пользуясь заработанным долгим и тяжелым трудом теплом. Странно. Никогда бы не подумала, что такие ассоциации вызовет обычная лампочка. Бред какой-то. Не может стеклянная колба Эффи нести с собой нечто подобное. Я осторожно заглядываю в проем. Внутри укладывается опасение спугнуть в первую очередь ту тишину, повисшую в воздухе, как насторожившаяся редкая бабочка, так и того, кто скрылся внутри комнаты. Кисть скользит по гладкой поверхности холста, и я практически слышу, как Пит пыхтит себе под нос от усердия. Я тихо пробираюсь к нему со спины, чувствуя себя заправской кошкой. Но не такой, как кот Прим. А может и такой, зная мой характер, мы бы с Лютиком либо породнились, либо расцарапали друг другу морды, другого не дано. Хотя, возможно, Пит бы нашёл ещё какое-то решение, третье. Вечно он так: видит всё именно так (будь это по-капитолийски или по-другому), как от него ждут, и он никогда не разочаровывает, пока я одними неудачами и живу. Вот и сейчас он вместо того, чтобы киснуть в одиночестве, погружаясь в вязкую субстанцию тревоги, возвращался к тому занятию, которое заменяло психологическую терапию. Печь хлеб в доме чемпиона не попечёшь, но ему совсем не мешало изображать его в цвете. Или же он рисовал нечто другое? Мне не было детально видно, что именно завладело вниманием моего мужа-на-публику, но это "нечто" было чрезвычайно важным, раз даже со своей уже сохранившейся у всех победителей на подкорке осторожностью он не заподозрил неладное. – Привет, - поздоровался Пит, наконец заметив меня. Для меня оставалось загадкой, на каком этапе мой напарник понял, что уже не находится в успокаивающем одиночестве (хотя он уже и так не был один, раз проводил досуг наедине с красками), но судя по тому, что он пошёл в ближайшую ванную на этаже (к количеству которых мне до сих пор было трудно привыкнуть), становилось ясно, что отвлечься потребовала необходимость сменить воду, ставшую похожей на машинное масло и даже отличавшуюся такой же цветовой гаммой. Перемешанный с блеклыми остатками белого, розового и сине-зеленого серый. Именно такой, по какому идёшь в Шлак сбыть вырванные из рук природы находки (если день был удачным). По правде говоря, не сказала бы, что я разбиралась в оттенках, знания расширились исключительно после знакомства с Цинной, подбирающим необходимые к моим волосам цвета и поэтому советующийся с самим собой под нос, так что я решила не стоять без дела и оглядеть мастерскую, где до сих пор не доводилось побывать. Нам с Питом хватало гостиной и ещё парочки комнат, в большей мере остававшихся больше служебными, а не лично нашими. Видно, не мне одной сложно давалось привыкание к новому образу жизни. Впрочем, он все равно скоро будет еще более бесполезным, чем сейчас, раз мы снова отправимся на арену. Арена. Опять я возвращаюсь к этому. Надо ещё панику словить, как тогда, в первый вечер новостей, для полной картины. Нет уж, спасибо. Размеры комнаты удивили. При всей возможности выбрать и оборудовать огромное помещение под любимое занятие на том же этаже, чтобы окончательно забыться и проводить время в удовольствие, пребывая в каком-то жалком подобии утопии, Пит выбрал маленькую комнатушку, даже поменьше моей в мамином доме. Тем не менее, впечатление создавалось такое, что он магически прибавил себе пару метров, вокруг теснились полотна, прислоненные к стенам. Сложно было увидеть что нарисовано на каждом из них из-под полупрозрачных простыней. Мне было любопытно до ужаса, но после всех наставлений Хеймитча даже я начала хоть отдалённо, но понимать, куда лезть точно не следовало, и этот случай был таким. Не хотелось лишний раз рушить доверие между нами с Питом. Эффи, какой бы заботливой ни была, точно не простит. Но никто не мешал мне разглядеть ту картину, что была ещё не закончена и стояла на мольберте. Заметить её, стоящую напротив окна, было совсем несложно даже от двери. Не знала, что Питу настолько нравятся закаты, особенно те, что мы совсем недавно встречали на играх. Я совсем не замечала их, была важнее жизнь, а он... запоминал всё. Цвета мягко перетекали из темно-синего в персиково-оранжевый, и даже неестественно холодное солнце становилось здесь мягче. Красоты прибавляли деревья. Они всегда были такими, как и везде, но на полотне Пита я явно видела, как ветки испуганно подергивались на ветру. А ещё была я. Странно видеть саму себя на чужих картинах, хотя ещё абсурднее говорить об этом. Вслух я точно не признаюсь, особенно Гейлу, но изображение меня приятно удивляло. Легкость мазков складывалась в картину настороженной, ещё недорисованной позы. Судя по всему, время дозора, и в руках зажат лук, блеклым наброском карандаша сиявшим на полотне. Какая бы настораживающая атмосфера ни пронизывала изображение, отводить взгляд от неё желания не возникало от слова вообще. От увиденного сильнее захотелось увидеть остальные творения, "шедевры", как назвал бы их любой капитолиец, и я приняла решение остаться и подождать владельца искусства этой комнаты, и, удивительно, но долго ждать не пришлось. Как знал, что я стою и осматриваю его владения, честное слово. – Хочешь посмотреть? - спросил Пит, отставляя стаканчик с водой на незамеченный прежде деревянный поднос с высившейся кучей каких-то тюбиков красок на табуретке у мольберта. Я киваю, хотя мне казалось, что пошевелить любой из конечностей было бы затруднительно, пока я нахожусь под сильным впечатлением от увиденного изображения, понятного только тем, кто был вместе с нами на Голодных играх, отчего кожа покрылась неприятной гусиной кожей. Впрочем, ладно. Я постаралась сосредоточиться на открывающихся полотнах. "Ярко. Слишком ярко, " - крутилось во рту, но вслух язык не повернулся сказать. Какими бы я ни считала яркие цвета опасными, теми, что приносят железо крови и запах гари только из-за того, что отличаются от других, меня совсем не касалось, какие цвета избирал Пит. Его дело, это во-первых, а во-вторых я должна была быть благодарна хотя бы за то, что мне что-то показывали. Не уверена, что их видела Эффи. Склоняюсь к отрицательному ответу, иначе бы мы стояли не посреди импровизированной мастерской, а галереи в Капитолии, где за стеклом бы заживо были похоронены эти творения. С другой стороны, было бы круто, если бы их увидел свет, но точно не такой, какой есть сейчас. Нынешний точно бы не понял и записал в длинный список запретного. Тем не менее изящества им ни убавить, ни прибавить. На некоторых знакомые мягкие линии акварели переплетались друг с другом в нечто совершенно новое, как чешуя змеи или оперение птиц, и важнее всего было понять, какую именно из сторон ты рассматриваешь, ведь какую бы ни посмотрел – мозг оставит в голове мысли о чем-то другом. Но всё же у Пита преобладала живопись, и, по правде говоря, именно она выходила лучше всего. Либо это мне так казалось, учитывая, как мне не хватало того леса, ныне огороженного проволокой, что, пусть и отдалённо, но был тут и там на полотнах. Часто можно было узнать те места, где были мы оба – поезд, тренировочный зал или Котёл. Мне становилось легче от увиденного, ведь я знала, что в нарисованной Питом реальности снег точно не испачкан кровью настолько сильно, как в нашем Двенадцатом. Не спокойнее, но хотя бы не так тошно. А ещё была я. Очень часто посреди или где-то на фоне мелькала девочка в очаровательная платьице, шурующая из школы, а где-то – девушка-пересмешница в угольном, потрясшем публику, наряде. Я усмехаюсь, ведь всё благодаря стилистам, умеют публику настроить на необходимый лад, браво. Не хуже это удавалось и Питу, дорогого стоило расположить к себе жителей Капитолия, сильнее всех звенящих набитым кошельком. Что там, даже я бы поверила в искренность его действий. Забавным оставалось то, что он продолжал делать нечто подобное и вне камер, взять эти же картины. На заметку, одна обворожительнее другой. – Ничего подобного никогда не видела, - лучше этой фразы, вырвавшейся изо рта, я ничего придумать не смогла. Если подумать, я ведь не врала, но как по-другому выразить свои эмоции никак не получалось представить. В количестве увлечений он точно обошел меня. Охота – единственное, что у меня было последние лет шесть и что получалось хорошо, а о другом я и не думала. Не могла, пока приходилось семью вытаскивать на более-менее приемлемый для жизни уровень. В любой другой ситуации меня бы точно начало раздражать, насколько Пит опять выглядит "восхитительно талантливым мальчиком Панема", но сейчас, пока мы оба были в одной лодке, этого чувства не возникало. Я наслаждалась тем, что у меня ещё временно оставалось: картины Пита, где я была собой, а не девушкой-огнём, негреющим светом лампочек, и... компанией Пита. – Нравится? - скромно задал ненужный вопрос мой напарник, после чего, как будто крепко над чем-то задумавшись, разбавил разговор. - Можешь остаться и посмотреть, если хочешь, я совсем не против компании и более близко находящейся натуры. – Давай, мне интересно посмотреть на работу мастера, - Почему нет. Я снова не врала, да и стрела хотя бы раз, но попадает, так что и я, хоть единожды, но решила сделать комплимент кому-то, кроме жирной тушки белки, подбитой в лесу. Пит быстро освободил табуретку от подноса, переставив тот на пол рядом с мольбертом, чтобы не бегать на противоположный конец комнаты за новой порцией краски, и поставил рядом со своей. Как только я удобно устроилась на деревянном стуле, творческий процесс продолжился заново, подстроившись под нового гостя, то есть меня. В нос забился свежий запах краски, на который, судя по невозмутимости, застывшей слоем лака на его лице, Пит, уже перестал обращать внимание и приходил в себя только когда голова начинала болеть, и закрытое окно, сквозь которое проникало не слишком много свежего воздуха, не справлялось с фильтрацией воздуха. Я последовала его примеру и посмотрела на картину, поверх которой грубоватые руки бережно сжимали тонкую кисточку. Я оказалась права. Тонкие карандашные линии, отмечавшие только контур, постепенно превращались в лук, который удалось вырвать из рук профи в начале игр. Увидев остальные полотна, могу сказать, что на той, незаконченной, я получилась лучше всего. Нет, остальные тоже хороши, но насчёт их я строила некоторые предположения, даже размышляла, будет ли хоть на одном изображены мастерски украшенные пирожные из Капитолия, какие мы встречали практически на каждом столе. А эта была совсем другой, открытой и в некотором роде простой. Там я была больше всего похожа на себя в реальности, и это мне нравилось. Тишина наполняла комнату, как сладко-приторный газ, который вдохнешь – и сразу умрёшь. Счастье, что мы ещё не на играх и всё это – не одна сплошная галлюцинация. Я сама не заметила, как подалась ближе к картине и к Питу, устроив голову на плечо "брата по несчастьям". Как тогда, в пещере. Почему-то именно этот момент всплыл в голове. Наверное, об этом и должны думать несчастные влюблённые, зная, что им грозит смерть? Вспоминать совместно проведённые дни и находить в них ещё более щекотливые для души публики подробности. Уходить не хотелось. Впервые за столько времени я успокаиваюсь по-настоящему, будущее не волнует так сильно, как происходило каждый раз на дню. Боль от множественных утрат и последствий от них отступила на задний план, как будто проход для неё закрыли бронированным стеклом. Были только мы с Питом и полотно с кисточкой, жестковатый на вид ворс которой был наполнен краской. Теперь я понимала, почему лампочки грели сильнее топящихся батарей, а люди любили Пита. Он делился теплом, с ним тело накрывала волна жара. Такое ощущение, что он недотлевшие угольки в волосах хранил, вот и горит все вокруг, когда они валятся с головы по одному. Но не обжигают. "Как тот фальшивый огонь Цинны," - думается мне, когда глаза прикрываются (вот и меня от его тепла размаривает), а тьма утягивает за собой, туда, куда не страшно. Не в кошмары, ведь рядом Пит. Никому другому я бы, скорее всего, не доверилась настолько сильно, ведь уязвимость в любом её проявлении – слабость, но с Питом можно. С тем, кто и так заглушает кошмары, можно себе позволить это. Я уже не вижу, как он добавляет яркости оттенкам заката, обрисовывает деревья бликами теней, а лук закрепляется у меня в руках. Последнее, о чем я думаю прежде чем окончательно задремать прямо в мастерской Пита – это насколько он любит рисовать меня и насколько удачно эта любовь передаётся бездушной кисточкой. А еще то, насколько лично мне нравится наблюдать за каждым движением и мазком кисточки с акварелью.