Если бы...

      Иногда Квентину кажется, что это просто бред. Не существует Брейкбилса и Филлари. Ничего нет. Все вокруг — галлюцинация, плод его больного воображения. Иногда Квентину кажется, что он до сих пор в психиатрической больнице, его пичкают таблетками и изредка навещают старые друзья. Ему так отчаянно сейчас хочется в это верить.       Элиот, Пенни, Марго и все остальные студенты — всего лишь сумасшедшие, запертые с ним в одном здании. Магии нет. Филлари нет. Зверя нет. Всё окружающее лишь иллюзия. Пожалуйста!.       Элис — нимфоманка с хорошим воображением. Её просто выписали. Она вылечилась и он сможет. Она в него верила. Он не убивал Элис. Он убил Элис.       Он убил Элис. Эта мысль отравляет, от неё хочется бежать, скрыться в лесу, где со всех сторон, в каждом порыве ветра, шелесте травы, стрекотании насекомых слышится одно — «Убийца!». Квентин ненавидит себя за то, что выпустил демона, за то, что позволил Элис стать ниффином, за измену и за то, что разбил ей сердце. Если бы он не отдал ей божественное семя — она была бы жива. Если бы он не просил помочь уничтожить зверя — она была бы жива. Если бы он не подошел к ней с вопросом о странном символе — она была бы жива. Если бы он не поступил в Брейкбилс — она была бы жива.       Возможно, Элис была бы самой талантливой ученицей, а затем и преподавателем, колледжа, и магия стала бы частью её. Она смогла бы жить в полную силу и снизить влияние родителей до минимума. И какой-нибудь талантливый маг смотрел на неё восхищенным взглядом, встречал у выхода из корпуса, и, нежно приобнимая за талию, целовал. В закатном свете, окрашивающим мир в теплые оттенки золотого, Элис выглядела бы божественно и счастливо. С радостным криком к ней бы подбегала девочка, похожая на нее как две капли воды, и рассказывала о прошедшем дне, забавно шепелявя и по-детски неповторимо коверкая слова, или показывала выученные заклинания. Они бы шли, взявшись за руки, по тропинке в сторону леса, в гуще которого спрятан их маленький домик. По выходным он бы готовил ей мороженное со взбитыми сливками, шоколадом и мармеладными мишками. Пожалуйста, пусть все произошедшее будет дурным сном!       Зачем вообще нужна магия, если он ничего не может исправить. Если из-за нее погиб не просто хороший, а несомненно, важнейший человек в его жизни. Зачем нужна магия, если ничего нельзя исправить?       Квентину было страшно представить, как он заходит к директору, неся дурную весть. Как они стоят вдвоем в гостиной отчего дома Элис и слушают гневные проклятия от её родителей, потерявших ещё одного ребенка. Как замолкает весь колледж, и люди в черных одеяниях выстраиваются у главного входа в учебный корпус. Ему страшно увидеть её в гробу, неестественно бледную, холодную, укоряющую её всем своим видом. Не защитил. Убил.       Квентин боялся. Так хотел и так боялся забыть: её смех, скромный и сдержанный, её улыбку, озаряющую лицо, прикосновения, поцелуи. Он так боялся забыть её голос, её запах и все, что с ними произошло.       Квентин помнил, как было больно, когда она ушла, однако то, что творилось сейчас с ним не сравнится ни с одной известной ему пыткой. Его сердце словно вырвали из груди, заменив горящим огненным шаром, сжигающим все внутри, испепеляющим без остатка, не оставляя ничего кроме боли и пустоты.       Элиот носился по дворцу, спрашивая всех, кого встречал на пути, не видели ли они печального парня с отросшими волосами и деревянным плечом, но никто не мог дать внятного ответа. Оставлять депрессивного друга одного после всего произошедшего — затея достаточно опасная. В первую очередь для психики Квентина. Какого же было удивление Элиота, когда он нашел Квентина в оружейной. Тот сидел на мешках, смотря в одну точку и ни на что не реагируя. Он был похож на сломанную куклу, которую за ненадобностью кинули на антресоль. Его поведение так разнилось с тем, что было на поляне — где он рвался к Элис, пытался что-то наколдовать и шипел от боли в руке, а теперь он молчал и от этого становилось страшно.       Страшно, потому что Элиот уже через это проходил. И знал, какая смертоносная буря бушует в душе его друга. Он поступил так, как обычно поступал сам в такие моменты.       Элиот молча сел рядом и протянул Квентину флягу.