іш киімге өту

Напиваться в клубе с полуразряженным телефоном было, очевидно, плохой идеей. Ещё хуже, в стельку пьяным в новогоднюю ночь пытаться вызвать такси. Но на фоне этого не такой абсурдной кажется фраза таксиста: — Құрметті*, я тебе ёлочку из коврика в жопу засуну, если ты его заблюёшь, — одной рукой выкручивая руль, второй мужчина угрожающе жестикулирует в сторону растёкшегося на переднем сидении рядом с ним Чонгука, которому взгляд-то сфокусировать тяжело. Не то, чтобы он настолько в дрищи, сколько его укачивает от ядовитой синей подсветки, выжигающей глаза и давящей на мозг. Мало того, что щетинистый водитель недобро косится на отмечающего свой одинокий Новый год Чона, так ещё и зажимает в зубах сигару, от запаха которой мальчишка будет не против получить тот самый свернутый коврик в задницу, если ему дадут как следует проблеваться. — А ваши родители случайно не египтяне? — спрашивает Чонгук, теребя воротник кашемирового пальто, — Тогда почему в салоне так пиздецки жарко? Он буквально уливается потом, мышцы на спине невольно поджимаются, когда по ним скатываются крупные, горячие капли. И как назло, все окна в автомобиле наглухо закрыты, а печка выкручена на максимум. Должно быть, само собой разумеется, бесплатное пребывание в Египте сделано ради комфорта пассажиров, что вваливаются в старую синюю ладу с мороза. Но сам Чонгук заботу таксиста не оценил. Зато он очень оценил заметные усики под носом у мужчины, его непонятный говор «міне, жастар ажырасып, мүлдем тарады» и съехавшую набок потёртую кепку из кожзама. Ну а ещё, конечно же, прокуренный басистый голос, жилистые руки, увенчанные массивными золотыми перстнями и внимательные глаза с длинными прямыми ресницами. Хотя, конечно, хамоватость разрушает весь образ статного водителя, разбивая вдребезги розовые очки, позволяющие видеть вокруг себя только милую сказку и крепких, бравых рыцарей. Воздушные замки развевает терпкий табачный дым, все еще забивающийся в покрасневший нос Чонгука. — Жарко? Конечно, бала*, такой горячий мужчина сидит рядом с тобой, — таксист хмурит брови и искривляет пунцовые губы в самодовольной ухмылке, — мне бы самому жарко было на твоем месте, құрметті, любуйся, пока можешь, — низкий, бархатный смех льется в почти расплавленные от температуры уши Чона, из последних сил держащего вертикальное положение в кресле. Он не понимает, водитель действительно настолько самоуверенный или решил пофлиртовать с пьяным мальчишкой, пользуясь положением? Разбираться, честно говоря, не хочется. Хочется домой и проспаться, а еще, наверное, литр минералочки и ведерко льда. — Тебя как звать-то, овечка моя? — Водитель оторвался от дороги, бесстрашно удерживая руль одной рукой, пока локтем второй облокотился на спинку соседнего сидения. Чонгук уверен, будь воля этого странного мужичка, он бы непременно выпустил феромоны «альфы» и задавил бедолагу крепким ароматом подвесной елочки и свежесваренной баранины. Он кое-как пытается отодвинуться от напирающего таксиста, вжимаясь в обоги прохладное, запотевшее стекло, но, кажется, это не поможет ему отвертеться от внимательных черных глаз, плюющих на оживленную дорогу перед автомобилем. — Чонгук, а тебя, колхозник мой? — Мальчишка от спутника не отстает, умудряется даже заплетающимся языком держать удар, хотя, вряд ли усатый незнакомец оценил, судя по его заигравшим желвакам. — Такая милая овечка, а на деле баран, — шипит водитель, заламывая смольные брови-гусеницы, — ты смотри не нарывайся, ханшайым*, так можно в разных пакетах доехать, зря я что-ли собирал пакет с пакетами? — Все не унимался таксист, сильнее наклоняясь в сторону напрягшегося, как струна, Чонгука, лишь изредка посматривая на трассу, — вон, один уже дошутился — в багажнике едет, слышишь, гремит? — А знаешь, что еще греметь будет? — Мальчишка пародирует восточный акцент таксиста, — твои яйца, когда я их вырву, повешу на зеркало заднего вида, и они будут биться о лобовое стекло на поворотах, дорогой. — Тише, тише, малой, не кипишуй так, — мужчина поправил кепку на макушке и, наконец, уселся на место, невольно оттянув ширинку на темных спортивных штанах с паленой надписью «Абибас», — дядя Тэхен все понимает, доедешь в лучшем виде, подарочком под крылечко. — Под хуечко, — пробубнил себе под нос Чонгук, откидывая тяжелую голову на скрипучую кожаную обивку. Между приступами тошноты неоновой вывеской замерцало в мыслях имя «Тэхен». Очень необычно для настолько специфичного человека. Чон не сомневался, что таксист имел огромную свору родственников-казахов, поэтому все еще удивлялся, как мужчина в трениках, с двухнедельной щетиной, со стремным головным убором носил столь гармоничное и приятное имя. Конечно, он удивлялся и тому, как его до сих пор не вырвало, ведь дремучую ладу изрядно потряхивало, хотя, мальчишка бы сказал, что ее не просто потряхивало, она буквально готовилась улететь в космос, ибо объяснить такую турбулентность иначе просто невозможно — они объезжали новогоднюю пробку соседними дворами. На завязанном в узел языке Чонгука крутился назойливый вопрос вашеймамезятьненужен? о возрасте, потому что мужчине можно было дать от сорока раз до бесконечности. — А сколько этому персику лет? — Забыв избавиться от акцента, рискнул поинтересоваться Чонгук, впервые с искренней заинтересованностью посмотрев на Тэхена. — Еще далеко до изюма, ягодка моя, — поигрывая бровями, вальяжно расселся таксист, пропуская на светофоре пару лишних машин. — Тридцать с хвостиком. — Судя по виду, хвостик-то большой, — не сдерживая улыбку, хихикнул Чонгук. — Не нравятся мужчины с пробегом, мальчик мой? — Уже почти что положив на пассажира не только глаз, но и усики пропусккЧонувтрусики, — У меня больше лошадиных сил, чем в этой ласточке. — А после пробега мужчины еще работают? — Мальчишка краснеет щеками, тушуясь под трепетом чужих длинных ресниц. К нему впервые так открыто проявляют… симпатию? Назвать это таковым, конечно, тяжело. Такое чувство, словно Чонгук попал на базар, где ему пытаются втюхать старую кобылу под видом волшебного единорога. И, черт возьми, он готов взять хоть дырявый носок для согревания уха, лишь бы эта поездка не кончалась. — Заводятся, как разогретый движок, — подмигивает Тэхен, заворачивая на знакомую улицу. Мальчишка даже будто трезвеет, смотрит на радужные огоньки в домах, и впервые не чувствует себя одиноким. Он чувствует тепло и легкую игривость, и прощаться с этими ощущениями никак не хочется. Перед машиной замирает припорошенный снегом подъезд, над заледеневшим крыльцом трещит желтая лампочка, пропуская в своем свете потихоньку разгуливающуюся метель. В салоне наконец тишина. Тишина, от которой не хочется сбежать. Тишина, от которой не хочется заткнуть уши. Сейчас эта тишина звенит праздничным морозом и разливается совсем приглушенным радио. Голос Ольги Бузовой можно узнать из тысячи и совершенно невозможно ей не подпевать: — Мандаринка, — Чонгук не моргая смотрит на непутевого таксиста, продолжая неумело в такт проговаривать строки, — и бокальчик любимого игристого, — они устанавливают зрительный контакт и, кажется, мальчишка видит в черных жемчужинах блеск елочных гирлянд, — нас закружит зимушка пушистая, — Тэхен не ожидает, что у него в салоне устроят живой концерт, оттого и чуть приоткрывает рот, не смея прерывать, потому что Чон в единственный раз за уходящий год поет такие глупые, но истинно искренние слова, — заберу тебя с собою в Новый Год. Тэхен, вопреки здравому смыслу, верит, чувствуя то же самое тепло, хотя на улице минус тридцать. Он понимает, что романтик из него, как из Бузовой заслуженный артист, понимает, что простому крестьянину на телеге не по пути с принцессой на карете, понимает, какое скомканное и совсем не поэтичное знакомство у них вышло. Понимает, но все равно верит. И все равно, возможно, совершает ошибку, когда так опрометчиво переваливается через коробку передач и целует мальчишку, хватаясь тяжелой от перстней рукой за ворот дорогущего кашемирового пальто. Но Чонгук сторонник равноправия в любых взаимоотношениях, поэтому, если совершать ошибку, то вместе, и отвечает на внезапный порыв Тэхена еще более отчаянно, чем мог бы себе позволить, будь он трезвым. Будь он трезвым, он может быть бы вообще еще в начале поездки попросил остановить машину, накричал бы на хамоватого мужчину, поставил самую низкую оценку в приложении и громко хлопнул проржавевшей снизу дверцей. Но сейчас, слава великому празднику, он ужасно пьян, и позволяет себе упиваться взявшейся из алкоголя неоткуда смелостью, поэтому голубым огоньком перепрыгивает на бедра таксиста, сдирая с его головы эту несносную кепку. Под ней пальцы сразу же находят кудрявые шоколадные волосы, за которые хватаются, как тонущий не хватается за спасательный круг. — Осторожно, льва гривы лишишь, — шепчет в зацелованные губы Чонгука Тэхен своим невозможным казахским акцентом, так, что мальчишка не может сдержать смешка, хотя и водитель этого не замечает — он завороженно смотрит на кукольное личико, совершенно не понимая, как у него получилось так быстро вляпаться. В багажнике что-то прогремело.