Костя старался

—Я люблю тебя, Юр. Костя всё старался преподносить деликатнее. Натура у него такая. —Больше всего на свете я хочу чтобы ты полюбил меня. Уралов говорил шепотом. Переходить на более высокий тон смысла не было – в звенящей тишине его никто не перебивал, даже Татищев. Нет, не потому что Юра внимательно слушал, а потому что сладко спал. Костя аккуратно всматривался в до боли знакомое лицо, стараясь найти в нем новые причины для контакта. Сейчас, например, потенциальная угроза для сна, в лице свисающей прядки, могла расщекотать нос – следовательно – потревожить Челябинск. Город бесов допустить такое недоразумение не мог. Поэтому, как настоящий друг, подводит руку к бледному лицу, с особым трепетом заправляет шевелюру за ухо, наблюдает, как забавно дергается Юрин нос, а потом опять возвращается в это страшное состояние вечного ожидания. У Татищева, хотя бы, было оправдание так безбожно игнорировать потуги Уралова – он пьян. В щи. В дрова. В говно. Однажды Челябинск решил выпить – так появилось слово "пиздец". Причем ввёл его сам Татищев, когда на утро услышал от Енисейского, как слизывал с Константина майонез, называя его ( не Костю ) "Уральскими сливками". —Я тоже. Костя всё старался преподносить деликатнее. Натура у него такая. А Юра, не побоюсь этого слова, как спизданёт в пьяном бреду, как зарядит со всей дури по каменному нутру Уралова. Костя прям на глазах рассыпается. В труху. В порошок. В пыль. —Что?– лицо Екатеринбурга приобрело трогательно-удивленный вид, как у маленьких детей, когда мама впервые рассказывает про зубную фею,— Что тоже? Татищев замолк. Костя не перебивал. На его закаленной мине редко можно было увидеть хотя бы намёк на эмоцию. Все, включая самого Константина, предельно уверены, что удивить эту гору самоцветом если не невозможно, то очень трудно. Но советские инженеры и здесь преуспели. —Люблю тебя, – неспеша пояснил Юра. Глаза его даже не думали разлупляться, а вот рот расплывается в нежной улыбке, —Анечка.. Слишком много ошибок в имени "Костя".