Всего лишь игра

— Тебе понравился вечер? — спрашивает Коннор, улыбка на его лице освещает самые потаенные уголки души Гэвина, пока тот помогает ему снять пальто. Собственная галантность заводит, как и костюм Коннора. Коннор выглядит ослепительно, рафинированно, ничем не напоминая полицейского офицера, — он похож на драгоценную и сверхдорогую игрушку, и такие прочувствованные и в то же время циничные сравнения заставляют Гэвина сжимать и разжимать пальцы: он слишком взбудоражен. Заведен, как скрученная проволока. — Конечно, дорогой, — говорит он, стараясь добавить в голос побольше вальяжности, а не щенячьего восторга, — и вешает пальто Коннора на вешалку. Ему все сложнее помнить свою роль. — Пожалуйста, проходи. Не сказать что он часто приводил эскорт домой (или вообще когда-нибудь приводил) — его квартира вряд ли подходящее для интимных встреч место. И пусть это всего лишь ролевка, сейчас он все равно волнуется, как волнуется человек его доходов, приглашающий домой кого-то с оплатой в час, как у Коннора. Коннор, однако, не выглядит так, словно его беспокоит обстановка или нервозность Гэвина. Он проходит в гостиную и опускается на диван, скрещивая ноги, и в его взгляде на Гэвина исключительно тепло. — У тебя нет домашних животных? — спрашивает он. — Этот диван будто предназначен для кошки, — улыбка на его губах толкает Гэвина вперед, подойти поближе, будто тянет на веревке. Мысль о кошке такая внезапная, что Гэвин и сам не замечает, как улыбается в ответ. Напряжение вдруг отступает, когда он располагается в кресле напротив Коннора. Их ноги не соприкасаются, но возбуждение Гэвина никуда не девается — оно тут как тут. — Почему? — спрашивает он, потому что здорово поддержать светскую беседу, а еще потому, что ему правда интересно. Коннор поглаживает сиденье ладонью — Гэвину уже хочется, чтобы он погладил его. — Такой гладкий, но в то же время уютный, — он поднимает взгляд на Гэвина, глаза лучатся смехом. — Кошки любят уют, а поверхность легко чистить. Гэвин не может сдержать смешка. Коннор как будто про себя говорит — хотя в этом костюме кажется кем-то, кто на доске с гвоздями будет сидеть с полным комфортом и видом, что удобнее в жизни ничего не видел. Сразу хочется пересесть на диван и посмотреть, насколько он реально мягкий, несмотря на то что Гэвин на нем сто раз сидел. Коннор вообще-то тоже, но в рамках их игры, всей необычности вечера об этом слишком легко забыть. И вот — Гэвин снова нервничает. Он понятия не имеет, стоит ли предложить выпить или начать раздеваться, о чем еще можно поговорить: он вдруг ощущает себя катастрофически неопытным, хотя он взрослый мужчина, у него были связи, в том числе случайные… Коннор наклоняется вперед и берет его за руку, вынуждая едва ли не вздрогнуть. — Тебе правда понравилось? — спрашивает Коннор искренне. Гэвина даже отпускает немного — если кто-то такой, как Коннор, беспокоится о том, как прошел вечер, то это чего-то да стоит. — Потрясающе, — говорит он, — правда. Честно. Они все еще держатся за руки, что тоже потрясающе. Прямо обалденно. Но Гэвину хочется большего. С Коннором ему всегда хочется большего: больше прикосновений, больше поцелуев… больше всего остального. А сейчас аура почти незнакомцев придает остроты. Мысли обрываются, когда Коннор подается вперед еще сильнее — и одним движением соскальзывает на пол, опускается между коленей Гэвина. Тот замирает, будто школьник на первом свидании, мгновение не зная, что делать, — но взгляд Коннора решает все за него. Не в силах противится этому взгляду, Гэвин наклоняется, встречая его губы. Поцелуй обжигает, как обжигают пальцы Коннора через ткань брюк, когда он тянется вверх, целуя глубже, сильнее. Язык во рту Гэвина вытворяет что-то невероятное, а в комнате внезапно становится жарко. Почти как у Гэвина в штанах. Может, ему и не понадобится приглашать Коннора в спальню. Тот отстраняется, вызывая у Гэвина протестующий стон, глаза сверкают эмоциями, губы влажные и приоткрытые, и Гэвину немедленно хочется снова его поцеловать. Все странное и неуместное смущение забыто, когда они так близки друг к другу, что воздух между ними нагревается от желания. Коннор целует его подбородок, шею — и поднимается на ноги, всего мгновение опираясь о бедра Гэвина руками — но тому хватает этого мгновения. Кресло в гостиной, прямо тут, несколько секунд кажется таким привлекательным, что Гэвин хватает Коннора за руки, едва не дергая к себе. Но сдерживается. Надо хотя бы попробовать не выходить из роли. Хотя бы не сразу выходить. Хотя бы… — Идем, — говорит Коннор, все так же улыбаясь — и поворачивается к спальне. Его задница в костюмных брюках выглядит охуенно. Умопомрачительно. Кресло в гостиной тут же забыто. Не выходить из роли пиздец как сложно, особенно когда Коннор оглядывает комнату, словно впервые тут, но его искренняя улыбка ни на мгновение не меркнет. Гэвин буквально чувствует себя самым классным парнем на земле, который смог обставить спальню с таким невероятным вкусом и завоевать такого замечательного парня. Никогда прежде Коннор не пробовал на нем все свое очарование. Все свои социальные механизмы, и это жутко — по-настоящему жутко, что Гэвин, наверное, и из окна бы сейчас прыгнул, если бы смог оторваться от зрелища того, как Коннор снимает галстук. Но ему, вопреки здравому смыслу, совсем не жутко. Он сам этого хотел, этого просил — и теперь он не смеет моргнуть, чтобы не пропустить каждую деталь представления. Они снова целуются, потому что как можно не целоваться, когда они в одном помещении? Для этого надо обладать волей побольше воли Гэвина и очарованием поменьше очарования Коннора — в общем, совершенно провальная идея. На этот раз Гэвин проталкивает язык ему в рот, ласкает его язык, касается верхнего неба, где у Коннора чувствительные места — Гэвин не стесняется использовать низкие приемы, — и тот стонет в поцелуй, отстраняя Гэвина с видимым усилием. Толкает того на кровать, опрокидывая на спину — но Гэвин тут же садится, ведь ему нужен хороший вид, самый лучший вид на этот импровизированный стриптиз. Коннор раздевается. Медленно. Мучительно медленно и прекрасно медленно он снимает пиджак, расстегивает рубашку — маленькие пуговицы поддаются одна за другой под завороженным взглядом Гэвина, и тот не сразу замечает, как глубоко и часто дышит, не выдерживая напряжения. Соскальзывающие с бедер брюки чуть не доводят его до оргазма. Далеко не все мужчины, привлекательные в одежде, привлекательны и без нее — Гэвин не просто так качает пресс. Но Коннор под одеждой похож на фотомодель, Гэвину немедленно хочется наделать сотню эротических фоток и надежно припрятать, чтобы дрочить в одиночестве. Он не в первый раз видит его голым, естественно, и не во второй, и даже не в двадцать второй, но игра словно действительно превращает Коннора в некотором роде в незнакомца. Этот незнакомец подходит ближе, глядя на Гэвина сверху вниз — на мгновение его взгляд кажется почти высокомерным, и если бы у Гэвина могло встать еще крепче, то именно это сейчас бы и произошло. Но у него и так. Стоит. Во рту пересыхает так сильно, что ничего позорного типа эротических фоток и дроча на них Гэвин не говорит, а улыбка Коннора из надменной вновь превращается в теплую. Он упирается Гэвину в плечи, снова опрокидывая, и — пока тот не успел подняться — забирается сверху. Его вес давит прямо на напряженный и изнывающий без ласки член Гэвина, и тот на мгновение видит звезды. И даже немного галактик и черных дыр, сквозь которые (он усиленно моргает) проступают грудь Коннора с россыпью родинок вокруг сосков, его живот (тоже с родинками, так и тянет облизать) и член — который Гэвин тоже не прочь облизать сию же секунду. У него так много идей. Пока же он оглаживает бедра Коннора, проводит до талии, наслаждаясь гладкостью кожи — пока тот медленно, вдумчиво целует его. Волосы щекочут лоб Гэвина, язык играет с его языком, и Коннор слегка двигает бедрами — чтобы вызвать перед глазами Гэвина новую россыпь галактик. Оторваться все труднее с каждым разом. Коннор принимается за пуговицы на его рубашке, пока Гэвин глотает воздух ртом, каждый дюйм кожи словно в огне, и кондиционер совсем его не охлаждает. — Тебе нравится? — спрашивает Коннор. Гэвину нравится, еще бы, он и не думал, что игра может так его завести — когда он и обычно вовсе не холоден к Коннору, — и он тянет Коннора на себя, впиваясь в губы, чтобы показать, как сильно ему нравится каждая секунда происходящего. Он… он не понимает, как успел оказаться без рубашки и в расстегнутых брюках, это не иначе как гипноз, не то чтобы он жаловался… нет, Гэвин не может жаловаться, когда пальцы Коннора проникают в его трусы, сжимают член, и это не звезды и не галактики даже, это натуральное зарождение вселенной. Если до этого было жарко, то теперь Гэвин прямо в центре звезды, медленно испаряется — и ни за что не согласился бы остановить эту пытку. Их рты сталкиваются, тела трутся друг об друга, и его брюки тоже испаряются куда-то в глубины вселенной. В секундную передышку — ему нужно глотнуть хоть каплю кислорода, — Коннор смотрит на него своим пронзительным взглядом, словно пытается прочитать мысли. Или читает. Гэвин не против — Гэвин думает только о нем. Он задушенно стонет — нет сил на крик, — когда Коннор опускается сверху. Тело сжимается на члене Гэвина, обволакивает жаром и теснотой, и Гэвин дергает бедрами как будто даже не по собственной воле — он сейчас вообще не способен думать и что-то там решать. — У меня нет никаких вульгарных модификаций, — кажется, голос у Коннора тоже звучит сдавленно — он выгибается, упираясь руками в колени Гэвина, и от изменения угла тот окончательно теряет дар речи. Он может только прижимать ладони к животу Коннора и вскидывать бедра, но в этих действиях нет ничего сложного — сейчас кажется, что Гэвин отродясь только это и умел. — Все идеально натуралистичное. Они… они потом поговорят… Гэвин не успевает додумать эту коротенькую мысль до конца: галактики сливаются в одно светящееся пятно, а потом схлопываются в полном коллапсе вселенной. Гэвин превращается в атомы, из которых когда-нибудь — наверняка — зародится какое-нибудь вещество. Хорошее и полезное. Может, даже новый Гэвин Рид. Он приходит в себя довольно быстро — ну или ему так кажется, потом у что Коннор все еще на нем, смотрит своими блестящими глазами, и прикушенная губа толкает Гэвина обхватить его плечи руками, притягивая к себе. В такие моменты ему всегда хочется нежности и поцелуев, просто полежать рядом и помолчать, прижав ладони Коннора к своей груди. В такие моменты ему совсем не стыдно признаться себе, как ужасно, кошмарно, просто дико он влюблен. В такие моменты ему вообще ничего не стыдно. — Я люблю тебя, — говорит он. Коннор моргает, улыбается — ярко и немного самодовольно, — и наклоняется ниже. — О, тебе все понравилось, — тянет он, касаясь губ Гэвина своими и тут же отстраняясь несмотря на возмущенный вздох. — Поставишь пять звезд? Или, может, подробный отзыв? Деньги я себе уже перевел… Гэвин смеется — Коннор в своем репертуаре, наглый засранец, хотя Гэвина мало волнуют деньги, даже если бы Коннор их все себе забрал. Ему и правда не жалко, он и на отзыв тоже согласен — без проблем. — А тебе? — спрашивает он. Коннор кивает даже без секундного колебания, и его улыбка не меркнет, и вообще ничего не меняется — Гэвин уверен. Просто… Просто Коннор вдруг перестает казаться искренним, это как привкус крови во рту, когда совсем чуть-чуть, незаметно прикусишь губу, — и Гэвину это совсем не по душе. — Коннор? — говорит он с нажимом. Коннор, впрочем, не из тех, кого проймешь нажимом — или которые дадут на себя нажимать без веских причин. Он наклоняется, упираясь Гэвину в плечи руками, и его вес вдруг начинает казаться заметным, почти опасным. Но улыбается он так же широко — может, даже чуть-чуть шире. — Комплексы вылезли внезапно, Рид? — спрашивает он легкомысленно. Ага, как же. Гэвин опрокидывает его на кровать, придвигаясь тут же, и теперь — хотя член Гэвина больше и не в Конноре, — они удивительным образом ближе друг к другу, чем были до этого. Гэвин дышит ему в губы, медленно, размеренно, и наблюдает, как у Коннора вздрагивают ресницы, пока рука Гэвина скользит по его бедру, боку, плечу. Можно было бы сказать, что он сам предложил, но это пустые слова. Поцелуи всегда важнее слов, так что Гэвин целует его — на этот раз без спешки и пыла, бережно, осторожно. Есть, наверное, какой-то баланс между тем, как Коннор целенаправленно сводит его с ума, и тем, как Гэвин с этого ума все-таки не сходит, оставляя каплю рассудка на нежность, выходящую за рамки любой игры. Этот день не сегодня, но Гэвин верит, что однажды он наступит. Сейчас он ласкает приоткрытым ртом подбородок, шею, плечи, все, что оказывается на его пути, когда он спускается ниже, — наконец прижимая губы к месту, где ребра Коннора сходятся, и тусклое голубоватое кольцо просвечивает через скин. Коннор не стонет, он бывает слишком тихим в такие моменты — пугающе тихим, но Гэвин привык, — и сейчас возбуждение Коннора прорывается лишь дрожью пальцев, которые Гэвин сжимает, касаясь кольца языком. Он знает тот момент, в который Коннор теряет контроль — тот выгибается навстречу ласкам, и его скин расходится, обнажая каркас. Он кажется — ненадолго — таким мучительно хрупким, словно все это безупречное тело может рассыпаться в один момент, оставляя только кучку деталей в руках Гэвина и его воспоминания. Но тому и самому слишком хорошо сейчас, чтобы думать о таких печальных штуках. Он ласкает Коннора, когда тот кончает, — и целует после, и игра ни за что не затмит в его глазах и его сердце этот волшебный момент. — Тебе понравилось? — спрашивает он, прижимаясь к Коннору тесно-тесно, и теперь ему гораздо проще отслеживать искренность, ведь между ними совсем нет воздуха и пустоты. — Кон? — Да, — отвечает Коннор, этот короткий ответ говорит Гэвину больше, чем многозначительные взгляды и улыбки. — Я люблю тебя. И только что Гэвин был кремень, но секунда — и у него сердце готово разорваться на части. — Тогда, может, вернешь мне деньги? — спрашивает он будто невзначай. Коннор все равно знает, что он — на самом деле — пытается сказать. Но делает вид, что раздумывает. — Нет, — говорит он наконец, — нет, Гэвин. И все же что насчет развернутого отзыва? И Гэвин смеется, потому что невозможно не смеяться, а еще потому, что их ноги переплелись, и он держит Коннора за руки, и ему — действительно — весело. — Мне есть что сказать, — обещает он, — поверь, мне есть что сказать.