Два капитана

      Сеть с серебряными грузилами оплетает быстро и точно. Вампир шипит, дергается под ней. Ноги в модных джинсах скрючило, лица не видно за упавшими темными волосами. Руки – изящные, как отмечает краем глаза Лёлька, наставляя взведенный арбалет – уже покрылись ожогами. Ничё-ничё, побарахтайся, сволочь, немного тебе осталось.       От серебра вампира выгибает так, что волосы спадают, открывая лицо, обнажая две вещи. Во-первых, не вампир, а вампирша.       А во-вторых…       Рука с арбалетом непроизвольно опускается.       – Лерка?.. Лагунова, ты?       Глаза с затопленной алым радужкой останавливаются на ней. Осознающие.       Узнающие.       И плевать, что с таких же алых – уже помадой пользуется, зар-раза! – губ не слетает ни слова.       Пальцы путаются, бьются о грузила, царапаются о жесткий каркас сетки. Вампирам не нужен воздух, но леркина грудь облегченно вздымается, натягивая белую футболку, когда сеть со стуком падает на пол.       Протянутая рука остается пустой. Лагунова поднимается сама, лишь бросает презрительный взгляд исподлобья. Всегда была самостоятельной до тошноты. Ей бы штаны вместо юбки носить, как говорила лёлькина бабушка.       Технически, она и так в штанах. Как и сама Лёлька. Сражаться с монстрами в дурацких юбках – увольте.       А Лерка… Лерка теперь сама монстр.       Ненужная рука медленно опускается во второй раз.

~~~

      – Ты… как?       Лёльке хочется отхлестать себя по щекам. Ничего умнее спросить не придумала. Ясно же, что хреново.       – Нормально, – пожимает плечами Лерка. Теперь ее плечи обтягивает не футболка, а отглаженная рубашка, тоже белая. Белые чулки на тонких ногах, синяя форменная юбка, ало-золотой значок на груди. Ну просто примерная школьница-комсомолка. Хорошо хоть белых бантов нет – на леркином каре эта хрень не удержится. И всё равно на фоне Лагуновой Лёлька кажется себе зачуханкой, с неровно обгрызенными ногтями и вечно лохматым каре. Ну хоть в чем-то похожи. – Для такой, как я. Игорь… Игорь Саныч меня кровью поил два года почти. Потом Андрей начал. Кто сейчас будет – не знаю.       С Андреем Сергушиным, смазливым высоким блондином, Лагунова как приклеенная ходила всю смену «Буревестника». И, спасая его задницу, стала вампиром, как успел рассказать Игорь Саныч.       Три года. Три грёбаных года Лерка борется с силой, которой Лёлька не могла противостоять и трех часов. Кто еще из них капитаном должен быть…       – А почему Игорь Саныч тебя перестал, ну, поить? – возмущается Лёлька. И морщится от того, как нелепо это звучит. Донорство в любом виде – дело добровольное. Просто… не будь ее кровь отравленной, она бы свою Лагуновой отдавала хоть каждый день.       Лагунова поджимает губы.       – Его и так чуть из комсомола не выгнали. До милиции чудом не дошло. – И раздраженно закатывает глаза, не встречая внятной реакции: – Господи, Хлопова, молодой парень и девочка-подросток по ночам куда-то уезжают, включи мозги!.. Меня к гинекологу водили, – Лерка передергивает плечами, будто ей дохлого таракана в тарелку подбросили. – Отбились, но после этого об «экспедициях» можно было забыть.       Лёлька только растерянно ресницами хлопает, оправдывая собственную фамилию. Не то чтобы она была совсем уж глупенькой. Когда ее впервые скрутило от рези в животе, а руки наполнились кровью отнюдь не убитого вампира, Валентин Сергеевич ей целую лекцию прочел, про кучу взрослых вещей разом. А потом купил в ближайшей аптеке бинт и вату. Она поначалу стеснялась, а потом перестала. Не стесняется же она просить остановиться, когда в туалет надо.       Но Лерка… как же это пошло и мерзко – выслушивать подобные обвинения! Небось собрание собирали, и не одно, на вид выносили… Хорошо хоть из комсомола не выперли – как без значка-то?       – Ты почему меня не убила? – резко спрашивает Лерка. И уже тише добавляет: – Уже бы кончилось всё…       – Я… – Лёлька сглатывает. И внезапно раздражение окатывает уже ее саму – на чертов лагерь, на три года разлуки, на стукачей в леркиной школе, на саму Лерку с этими ее синими глазами и прямой как арбалетная тетива спиной. – Я не собираюсь отчитываться, почему кого-то не убила! – огрызается она. – Даже если этот кто-то – зазнайка и выскочка Лагунова. Много чести, знаешь ли.       Лёлька вскакивает со своего края лавочки – специально садилась подальше, не желая давить дурной кровью – и спешно уходит, почти убегает. Сердце под выцветшей курткой стучит быстро и больно.       Никто не кидается ее догонять, на что она так по-идиотски надеялась.

~~~

      О мертвых либо хорошо, либо ничего. Так люди говорят.       Ничего, кроме правды. Так говорит Валентин Сергеевич в редких приступах цитат на полузабытой латыни.       Правда в том, что даже мертвый Андрей Сергушин Лёльку бесит. Тем, что три года был рядом, поддерживал, разговаривал, целовал Лагунову. Тем, что поил ее собственной кровью, когда Игорь больше не смог кормить вампиршу.       Тем, что умер, оставив Лагунову одну, без крови, без любви и веры в нее, с разбитым в труху сердцем.       «Лучше б он ее бросил», – ожесточенно думает Лёлька. Тогда можно было бы набить ему морду. Можно было сказать, что яйца выеденного этот придурок не стоит. Можно было…       Что она может сейчас, когда ее соперник – покойник?       Хуже – жертва.       Капитан Лагунова не спасла товарища. Капитан Хлопова… про это вообще лучше заткнуться.       Оберег, данный отцом Глебом, работает: Лагунова теперь не шарахается от нее, а может спокойно идти рядом. Бурая хвоя еле слышно шуршит под ногами, величественные сосны вокруг напоминают те, из «Буревестника» – пахнущие янтарной смолой, солнцем и свободой.       Они тогда не знали, что так пахнет уходящее детство.       – Забавно вышло, – внезапно хмыкает Лерка. – Ты мечтала стать капитаном, а стала охотником на вампиров.       – А о чем ты мечтала? – спрашивает Лёлька. – Ну, помимо того, как извести меня чесноком и огнем.       – Я не собиралась никого изводить, я просто… свободной быть хотела. И чтоб у других свободу никто не смел отнимать.       Лёлька представляет Лерку на баррикадах в дни революции, когда красное знамя еще имело вес и смысл. Как на картине «Свобода, ведущая народ»: с огнем бесстрашия в глазах и трехлинейкой в руке, в этих ее красных кедах – босиком не шибко-то куда вскарабкаешься. И с обнаженной грудью.       На картине же именно так свобода и нарисована, правильно?.. И вовсе это не повод краснеть в тон упомянутого знамени.       – Я мечтала кораблем управлять, настоящим, – тихо говорит Лерка. – И самолетом. Только представь: огромная железная махина – и держится на воде и в воздухе благодаря тебе, не падает и не тонет. Мечтала родиться на век пораньше, чтоб застать Гражданскую войну и с пистолета палить по белякам. «И снова копыта как сердце стучат…», – фальшиво пропела она строчку хита из «Неуловимых мстителей». – Чтоб Денис снова был живой, веселый и рассказывал обо всем на свете. Чтоб мне разрешили завести собаку. Ну и конечно, я мечтала любить и быть любимой, насовсем, по-настоящему… и дружить, чтобы меня в коллектив приняли, только не такой, как…       Лёлька представляет Лерку за штурвалом – сперва корабля, потом самолета. Руки твердо и уверенно лежат на панели приборов, лицо сосредоточенное, спина ровная, глаза смотрят упрямо и лихо. А она, Лёлька, ведет другой самолет, или корабль. И никто ни у кого не пьет кровь. И не пил никогда. Выдумки это всё, бабкины сказки, кошмары ночные.       – Андрей говорил, что быть капитаном не подходит для девушки, – бесцветный голос Лерки разбивает лёлькины фантазии. – Мы и поругались в последний раз тоже из-за этого. Если бы я… он бы не ушел, и его бы не растерзали. Он бы жил, понимаешь ты это или нет?! – Лагунова срывается на крик.       Коснуться – ладони, предплечья. Обнять – и пусть кричит, ревет, кулаками бьет, пусть хоть укусит!..       Лёлька стоит истуканом, руки по швам, как по стойке «смирно». Лагунову трясет. Она рубит ребром ладони по толстому стволу ближайшей сосны – и та гудит, будто началась буря.       – Уходи! – кричит вампирша и рубит ладонью еще раз. И еще.       Сосна гудит сильнее, трещит, корни обхватом в лёлькину руку вспарывают прелую землю. Со следующего удара ствол надламывается, а Лёльку хватают за шкирку и отбрасывают в сторону противоположную той, куда через секунду падает вековое дерево.       Грохот наконец затихает, ветки соседних сосен перестают качаться. Коленки колет от осыпавшейся хвои, но Лёлька не торопится подняться. Сидеть бы вот так и смотреть на Лерку снизу вверх...       – Извини, – хрипло говорит Лерка. И протягивает руку. Сама протягивает. Первая. Лёльке кажется, что рухнувшая сосна все-таки долбанула ее по затылку.       Руку перечеркивают свежие царапины. Ладонь холодная и тяжелая, вся в мелкой древесной пыли. Нестерпимо хочется поцеловать длинные аккуратные пальцы. Хочется встать на одно колено и принести клятву верности.       Три года назад Лёлька мечтала, чтоб такую клятву принесли ей.       – Я буду капитаном       На белом корабле,       Чтоб плыть по океанам       К неведомой земле.       Эту песенку Лёльке напевала бабушка, когда солнце било в окна с самого утра, голос звенел от смеха и первых попыток командовать ребятами во дворе, мать была жива, а отец не запил по-черному.       – Пусть с севера и с юга       Одна вода вдали –       Далёко друг от друга       Проходят корабли.       В горле защипало. Немудрёные строчки всплывали в памяти сами собой, хотя прошло девять лет, как бабушки не стало. Матери не стало два года тому, и Лёлька напросилась с Валентином Сергеевичем, потому что возвращаться домой стало небезопасно.       – Но я-то знаю: скоро       По курсу корабля       Из синего простора       Появится земля.       Синие глаза смотрят сверху вниз с непривычным вниманием. Будто детская песенка что-то значит для вампирши. Руку Лагунова так и не отняла, и Лёлька тонет в этом ощущении.       В глазах-то синих лагуновских она давно утонула.       – Из моря выйдут скалы,       Леса и города.       И я, моряк бывалый,       Корабль веду туда.       Всё также не отнимая руки, Лерка опускается на прелую хвою. Теперь их лица на одном уровне, и Лёлька отводит взгляд. Надо бы вставать и идти обратно. Песенка окончена, обо всем остальном… вон, поговорили уже.       – Красиво, – говорит Лерка. Отнимает наконец руку, и Лёлька остро чувствует пустоту в ладони. Но загрустить не успевает – Лерка, поёрзав, усаживается рядом, касаясь Лёльки локтем. И говорит невыносимо серьезным голосом: – Расскажи еще что-нибудь, Оль.