stardust;

16 апреля. Lana Del Rey (feat. SYML) — Paris, Texas

— Гляди, это созвездие Лиры, — Чонсон отодвигается от телескопа, настроив того в правильном направлении, давая возможность другу увидеть скопление звезд. Чонвон неловко двигается ближе и подносит лицо к прибору, забавно щуря один глаз. Старается рассмотреть всё усердно. Чонсон знает, что его другу не совсем интересны астрономические темы, от которых ему самому глобально сносит крышу. Но ему так хочется впечатлить чем-то неизведанным, лишь бы задержать мгновения рядом с Яном, который ему очень нравится. Поэтому и потратил свои сбережения на самый дорогой телескоп не только для того, чтобы самому делать наблюдения, помечая их в своих тетрадях. Но и для того, чтобы показывать Чонвону космические объекты и с умным видом о них рассказывать много разного и интересного. Ему действительно хочется разделить свои знания с дорогим ему человеком. А Ян никогда не бывает против. Лишь с улыбкой внимательно слушает и кивает. Пусть даже иногда не понимая сути их диалога. Вот и сейчас Чонвон абсолютно не понимает, с какой целью он наблюдает за пятизвездочным созвездием, которое в общем-то и не заинтересовало бы его никогда в жизни, если бы не его настойчивый хён. — Да, я вижу, — смущенно бормочет и отодвигается от телескопа, чтобы направить взгляд, на воодушевленного Чонсона. А тот в свою очередь с упоением продолжает рассказывать: — С сегодняшнего дня начинаются лириды, — парень снова прилипает к телескопу настраивая удобный ракурс и когда видит то, что он так хотел, улыбается. Чонвону явно должно понравится. Отвлекаясь, он натыкается на недоумевающий взгляд и пытается объяснить, — проще говоря, это звездопад. Можешь посмотреть. — Звездопад? — Ян снова пристраивается рядом с прибором, уже с интересом разглядывая падающие искры. Вид такой завораживающий, что он так и застывает в одном положении до тех пор, пока не начинают уставать глаза. Чонсону нравится каким увлеченным сейчас выглядит его друг и какими сияющими глазами-безднами ловит падающие звезды. Старается сдержать влюбленную улыбку, да не может. — Если бы я мог, я подарил бы тебе одну из них, — говорит почти неслышно, но ведь Чонвон сидит настолько близко что до него долетают не только эти слова, но и участившийся ритм чужого сердца. — Тогда подари мне звезду, — Ян лукаво улыбается, щурясь и отвлекаясь от разглядывания звездопада. Чонсон удивленно усмехается, брови ползут вверх от столь трансцендентного желания. — Но ведь это… — Возможно, я знаю, — Чонвон нагло перебивает в наказании молчания. А после кутается в свою куртку чуть ли не с головой от нового порыва ветра. Время давно уже позднее. Ему пора домой. Чонсон галантно пропускает юношу в квартиру с прохладного балкона, провожая до коридора. Признаться честно, он отпускать друга никуда не хочет. Хочет наоборот, до самого рассвета наблюдать за звездами, а на рассвете возможно набраться смелости для важных трёх слов. Но пока что рано. Слишком рано. — Мне пора, — Чонвон шнурует свои ботинки и вытягиваясь обратно наверх стремится обнять. Чонсон конечно же обнимает в ответ. Мягко, нежно и с любовью. — Хорошо тебе добраться. Когда дверь за юношей громко хлопает из-за появившегося сквозняка, настрой готового дарить чувства и заботу стремительно угасает. Завтра выходной, который Чонсон с успехом весь проспит, а послезавтра нудная работа, которая душит его уже как три года. Лишь астрономия была вещью, благодаря которой удавалось забыться. Даже не закрывая балкон, заставляя холодный ветер проникать в помещение, Чонсон ложится на диван в попытках заснуть, пока мысли сами по себе заполняются Чонвоном. Сколько так проходит времени, сказать трудно. То ли сон это был, то ли сладкая дрема. Но просыпается в один момент Чонсон от резкого шума сверху и легкого потряхивания. Возможно, жить на самом высоком этаже было все же отчасти жутким. Уже не в плане высоты, а в плане того, что в крышу его многоэтажки что-то прилетело. Конечно, адреналин подступает с заметной скоростью, сердце готово выпрыгнуть из тела, а холодный пот выступает градом. И только один вопрос: «Что это было?» И как в самом настоящем фильме ужасов, Чонсон решает подняться на крышу и проверить, что же всё-таки произошло. Потому что даже предположить было невозможно, что могло в три часа ночи прилететь в крышу дома. Накидывая куртку, даже не застегивая, парень стремится к лестнице, ведущей наверх. К счастью, верхний люк никогда не бывает закрытым. Для начала Чонсон высовывает только голову, для проверки общей обстановки, но тут же её прячет вниз, зажмуриваясь, потому что в глаза среди темноты плещет яркий непрекращающийся белый свет. Вопросов становится только больше. Чонсон трус?? Абсолютно нет. Поэтому перебарывая страх, он все же залезает на крышу полностью. В глазах неприятно рябит, но это не мешает аккуратно двигаться вперед, навстречу сиянию. Которое в один момент резко обрывается, являя перед ним пустую крышу с появившимися трещинами и… бездыханным телом. Боже, только трупов в жизни не хватало. С этой мыслью Чонсон еще аккуратней двигается вперед, стараясь на трещины не наступать. Страх плещется через края, поэтому и руки, находящиеся в карманах, трясутся явно не от холода. Подходя к безжизненному(?) телу, Чонсон старается сдержать неожиданно появившееся восхищение. Перед ним лежал юноша в белых одеяниях, с кристально белой кожей и золотистыми волосами. Которые, прости господи, все еще светятся отдельными прядями. Присаживается рядом, аккуратно прикасаясь к парню, потряхивая за плечо, но не находит отклика. У Чонсона даже появляются мысли набрать Чонвону по телефону поинтересоваться: что же ему делать в подобной ситуации. Но даже свой мобильный он не успевает достать, как юноша подает признаки жизни, прерывисто кашляя. — Ты в порядке? — Пак оказывается рядом мгновенно, пока незнакомец постепенно принимает сидячее положение. Но в недоумение он приходит, когда лицо парня искажает эмоция ужаса и непонимания. Походу, при падении еще и головой ударился. Но откуда происходило падение и что вообще случилось? Задать вопросов хотелось много, но тревожить напуганного человека не хотелось. — Кто ты? И где я? — юноша тревожно озирается по сторонам, а после заостряет взгляд на Чонсоне. — Я Чонсон. Ты сейчас в Сеуле. Юноша глядит с еще большим непониманием, пока не выдает тихое: — Я на третьей планете от Солнца? Пришла пора глазам Чонсона округляться, пока мысли путаются одна за другой в один клубок. Что это значит? — А ты кто?? — спрашивает, немного отстраняясь. — Звезда, — непринужденно отвечает юноша. Да еще и с таким серьезным видом. Чонсона вмиг прорывает на смех. Смеётся громко, пока большие глаза продолжают в удивлении следить за ним. — А я метеорит, — смахивая появившуюся слезу, Чонсон понимает, что это всего-лишь неудачная шутка. — Правда? А когда ты прибыл на Землю? — а вот этот вопрос уже заставляет немного взбеситься. Очень хороший розыгрыш. На месте того парня, Пак бы прокололся в самом начале. — Так малыш, — начинает Чонсон помогая подняться растерянному парню, — прекращай этот цирк и давай признавайся, кто ты есть. — Я звезда, — юноша не унимается, продолжая отстаивать свою точку зрения. Чонсону уже это не нравится, — а ты правда метеорит? — Я человек. — Но ты же сказал… — Мало ли, что я сказал, — недовольно фыркает и закатывает глаза. Уже правда не смешно. А юноша лишь замолкает, опустив взгляд вниз. — Хорошо, звездочка, откуда ты? — Чонсон решает подыграть, поэтому натянув доброжелательную улыбку, поднимает голову вверх, смотря на небо. Юноша рядом с ним лишь задумчиво хмыкает и подняв глаза в небо, начинает искать. А позже протягивает ладонь к созвездию Лиры, на которое Чонсон сегодня смотрел вместе с Чонвоном буквально несколько часов назад. Лириды. Метеорный поток. Упавшая звезда. Пазл складывается мгновенно. Чонсон понимает, что это не шутка, когда у одной из звезд замечает изменившееся свечение. — Пойдём, — хватает под локоть юношу и ведет за собой. А тот вырываться начинает. — С чего ты взял, что я с тобой куда-то пойду? Я тебя впервые вижу. — А у тебя выбор есть? — Чонсон ладно, астроном и сейчас уже пытается понять в чем дело, но к примеру тот же самый Чонвон покрутил бы пальцем у виска с недовольством. Звезда успокаивается, позволяя вести её домой.

***

— Так ты Шелиак, — бормочет Чонсон смотря в телескоп. Довел он звезду до квартиры еле-еле. Одна лестница с крыши стала целым испытанием. Но сейчас наблюдать изменение блеска в созвездии Лиры, которое несколько часов назад имело другой вид, было непривычно. Ведь теперь Шелиак рекзо поменял свое свечение, а это может означать только одно. — Кто? — юноша хмурит брови, абсолютно не понимая о чем речь, — Шелиак? Что за безвкусица? — Такое название тебе дали на Земле, — Пак скептически осматривает звезду, стоящую рядом с ним. Боже, ему действительно все ещё кажется, что это глупый розыгрыш, — и не только тебе. — Земляне толк в именах определенно не знают, — юноша старается осмотреть помещение, в котором он находится. Руками старается зацепиться за все, на что внимание упадет. Любопытный до невозможности. — Хотя твоё мне очень даже нравится, Чонсон. — И как же тебя зовут на самом деле? — факт того, что его имя произвело положительное впечатление приятно льстит, но признаваться в этом Пак конечно же не будет. Может быть. Однажды. — Меня зовут… — звезда останавливается и застывает на месте. Чонсон со своего места чувствует, с какой тяжестью воспоминания приходят на ум, — Сону. — Сону? — Да, это моё имя. Получше того, что вы мне дали, — звезда складывает руки на груди в протестующем жесте. Но долго в таком положении не задерживается, продолжая вновь изучать комнату, хватаясь за всё подряд с чуть слышными вопросами «а это что?» Чонсон глухо выдыхает и прикрывает усталые глаза, отрываясь от телескопа. На крышу его дома упала звезда с неба и теперь пытается ему доказать, что имя некрасивое ей выбрали. Если бы ему об этом сказали пару дней назад, он бы точно не поверил. Решил бы, что это нечто из разряда фантастики. Но не верить теперь возможности нет, потому что сам Сону сейчас ходит по его комнате и рассматривает каждую вещичку. А доходя до аквариума с рыбками юноша спрашивает: — А у них есть имена?? Чонсон усмехается этому вопросу и выходит с балкона. Но мысли о том «что же мне делать?» начинают активно преследовать его. Такое случается не с каждым, даже совета спросить возможности нет. В это время за окном светает. Линия горизонта становится светлее с каждой минутой. — Я спать, — приземляется на диван, блаженно потягиваясь и предвкушая долгий приятный сон. Но что делать с новоиспеченной звездой в его квартире? Об этом мысли не возникло. Чонсон поднимает голову, сразу натыкаясь на взгляд Сону. Он уже было хотел предложить юноше такое удовольствие, как сон, но его опережают: — Звезды не спят. — Просто прекрасно, — сонные часы отменяются, понятно сразу. Поэтому Чонсон принимает сидячее положение. В мыслях крутится одно: пойти заварить кофе. Литр. А может и два. Встает с дивана так нехотя, а одеяло, которым накрыться не успел, будто бы удерживает рядом с собой в жалобном жесте. Следует на кухню, в то время как Сону молча идет за ним.

***

— Звезды питаются водородом и гелием, но у меня этого нет, поэтому будешь дегустировать земные прелести, — Чонсон усаживает юношу за стол, пока тот с интересом осматривает новое помещение. Кофеварка в это время начинает с шумом работать. Сону на это ничего не отвечает, лишь продолжает метать взглядом туда сюда. А до Чонсона, пока он готовит себе желанный кофе, доходит интересная мысль. Звезде Шелиак двадцать три миллиона лет. Значит сзади него сейчас сидит звезда, которой пошел третий десяток миллионов, а он Сону ещё успел малышом назвать. Какой позор. Но тогда звезда на высказывание не отреагировала, следовательно и о значении слова скорее всего не догадывается. Оно и к лучшему. Но неужели за всеми небесными телами, которые посылают свет на разные световые года, скрываются человекообразные создания? С теории науки — это невозможно. Звезды состоят из газа и никак не могут иметь твердой оболочки. Но Чонсон теперь уже не знает, чему и кому верить. Кофе к этому времени уже готовый и глоток его ощущается чем-то божественным. Оборачиваясь, вновь натыкаясь на любопытный взгляд Сону, Чонсон мешкается. — Я могу попробовать? — звезда переводит глаза на большую кружку в чужих руках. — Не обожгись только. Сону кружку берет с осторожностью и вторит действиям Пака, отпивая совсем немного. Правда лицо после этого кривит. Кофе ему не понравился. — У вас не только на имена вкусы ужасные. — Привыкай. Звезде угодить оказалось невероятно тяжело. У Чонсона и так холодильник не сказать бы, что полон, и всё что смог, он предложил. Каждый раз одно и тоже: Сону с диким интересом пробует, а потом с недовольным выражением лица отодвигает от себя еду. Уже не зная, что может предложить привередливой персоне, Чонсон находит завалявшийся шоколад, который он покупал из интереса на пробу. Теперь пришла очередь ему нос воротить, потому что шоколад мятный. На вкус свежий. И до жути противный. Но это последнее, что он может предложить заскучавшему юноше. — Это даже я не перевариваю, но больше ничего у меня нет, — Чонсон отламывает от плитки небольшой кусок, протягивая звезде, намереваясь, что та возьмет её в руки. Но у Сону другие планы, поэтому шоколад он ловит ртом, что ужасно смущает. Руку Чонсон тут же отдергивает. А звезда этого будто не заметила, потому что, странно признаться, но в глазах янтарных мелькают искры восторга. Искреннего детского. Какого Чонсон уже давно не видел. Ну неужели привереде что-то понравилось? Хоть на мятный шоколад последнюю надежду возглавлять было опасно, но он справился со своей задачей. А Сону в это время глаза будто лисьи от сладости жмурит.

***

18 апреля The Neighbourhood — Stargazing

— Наша встреча так резко срывается, у тебя точно ничего не случилось серьезного? — голос Чонвона на другом конце звучит и серьезно, и грустно, и обеспокоено одновременно. — Все в порядке, Чонвон-и, я немного плохо себя чувствую, — Чонсон не верит, что так нагло врет своему другу. Пока рассказать о «звездном» инциденте он не может. Поэтому он отменил все встречи и даже взял отгул на работе на пару дней. А в голове крутится вопрос «для чего же такие большие жертвы?». Для Сону, который сейчас сидел в кресле и скучающе наблюдал за тем, как Пак ведет с кем-то ему неизвестным диалог. Уже прошло двое суток с момента его приземления на Землю. — К тебе точно не нужно приходить? Я могу, ты только позови меня, — настаивать Чонвон умеет. Эта его черта порой даже выходит за рамки разумного. — Все нормально, встретимся через несколько дней. Не скучай. — В твой день рождения мы ведь встретимся? — долетает внезапно. Чонсон смотрит на календарь, висящий сбоку. Черт, сегодня восемнадцатое апреля. — Обязательно, но ты помнишь, я его не праздную. Мы… — Да, мы просто идем гулять. Подарки дарить не буду, — Чонвон недовольно бубнит в трубку. — Знаю я тебя, — Чонсон никогда не празднует свой день рождения и всегда просит своих родных ничего ему не дарить. Он не видит в этом дне ничего особенного и праздничного, как наверное, большинство людей. Но Чонвон всегда выделялся на фоне остальных, все же преподнося в подарок каждый год что-нибудь. Иногда размышляя и копошась в мыслях, Чонсон был бы не против подарка в виде самого Чонвона. Но такие мысли он отгонял быстро. Пока что они друзья. Прощается он с другом быстро и стремительно садится за рабочий, заваленный бумагами стол, начиная проводить расчеты так заинтересовавшей его звезды Шелиака, у которой целая часть недавно (позавчера буквально) оказалась на Земле. — Что такое «день рождения»? — Сону спустя три часа отвлекается от ярких иллюстраций космических туманностей в рандомной книге по астрономии, что успел найти на столе. Аквариумные рыбки в качестве развлечения наскучили слишком быстро. Чонсон чуть ли не давится своим кофе от столь странного вопроса. Разговор с Чонвоном был достаточное количество времени назад, а у Сону походу все это время мысль о дне рождения сидела в голове, нервно постукивая. — Дней рождений у звезд не бывает? — Что это? — вновь повторяется назойливый вопрос. Чонсон успел заметить такую мелочь, как легкое раздражение со стороны Сону, если он чего-то не понимает. — День, когда ты появился на свет. — Но ведь ты уже здесь, — и ещё одна мелочь в виде поджатых губ и сведенных друг к другу бровей явственно проявляет себя. — Конечно здесь. Но чаще всего свой день рождения празднуют каждый год. — Ты сказал, что не празднуешь, — походу весь диалог он помнит досконально. — Не нуждаюсь в этом. Схожу с Чонвоном в ближайшую кондитерскую и на этом можно закончить. Сону все ещё не понимает в полной мере, кто такой Чонвон и почему Чонсон о нем так много разговаривает. За пару суток, когда они старались выстраивать диалоги, Пак успел упомянуть неизвестную ему персону раз восемь. А что Сону заприметил, так это изменение взгляда Чонсона, когда разговоры заходили в русло его друга. Он становился не таким серьезным, хмурым. Скорее мягким? Сияющим? Звезде понять человеческие эмоции трудно, но нужно быть идиотом, чтобы не заметить как Чонсон сияет при упоминании того самого Чонвона. Сону соврет, если скажет, что не хочет видеть этот взгляд чаще. За столько короткое время серьезный взгляд по ощущениям проделал в нем сквозную дыру. Но эти размышления уносятся в один миг, будто их и не бывало. Он вновь отвлекается на книгу, рассматривая теперь не завораживающие цветные иллюстрации, а черно-белые чертежи, будто разбирается в этом. По крайней мере, он упорно старается (или делает вид). — На дни рождения обычно дарят подарки и едят торт, — Чонсон старается дать точное определение дня рождения, пытаясь в полной мере описать, что да как, но конечно сделать это трудно, когда параллельно проводишь расчеты. Выходит суховато. — И что же обычно люди друг другу дарят? — спрашивает Сону, потягиваясь, так как его привычка все время пребывать в одном положении в условиях Земли складывается не с самым грандиозным успехом. Пак сглатывает вязкую слюну, внезапно скопившуюся, вспоминая, что сама звезда является неким подарком и с каким энтузиазмом он так обещал этот подарок Чонвону. Он обещал ему звезду. А звезда сейчас сидит и расспрашивает: что такое «день рождения» и с чем его едят? — То, что человеку будет дорого. Но в основном сейчас дарят деньги, которые ты тратишь на то, что хочешь. Сону смотрит без всякого пристрастия и даже с непониманием. Конечно, для него это что-то новое. Нечто за гранью звездного понимания. Поэтому чего-то грандиозного в дне рождения он не видит сразу же, лишь недовольно фыркая. — А ты не помнишь момента, когда ты появился?? — Чонсон снимает свои очки, откладывая их на стол. — Мне двадцать с лишним миллионов лет. Я даже прошлое столетие не помню, а ты спрашиваешь такое, — Сону с хлопком закрывает книгу и встает с насиженного кресла, отходя к балкону, — хочу обратно. — Ну как я тебя верну обратно? — слышать такое раз двадцатый начинает порядком надоедать. Звезда быстро прознала, насколько Земля отбитое место. Да и по своей семье скучала она не меньше. Чонсон прекрасно понимает тоску юноши по своему родному месту, но даже в представлении не имеет идеи, как его вернуть. — Я знаю один способ, — Сону поднимает голову, смотря на скопления других звезд, которые сейчас спокойно находятся в темном пространстве, излучая яркий свет. И даже не успевая получить вопрос «какой?», он стремится заранее ответить, — но я его пробовать не собираюсь. В этот момент Чонсон принимает капитуляцию.

***

20 апреля The Neighbourhood — Cherry Flavoured

Возвращаться домой после замечательного вечера в приятной компании это что-то за гранью фантастики. Так кажется Чонсону, когда он едет в лифте, смотря упорно в стену и прокручивая события сегодняшнего вечера. Были бы эти события ещё сладостнее, если не тревога, нагло сидящая на подкорках мозга и старательно капающая на нервы. Тревога за Сону, которого он сегодня оставил на вечер дома. Звезда лишь проводила его из дома холодным молчанием. Но с Чонвоном проблемы будто бы улетучивались в соседние галактики, позволяя ненадолго забыться. Правда позволить себе задержаться Чонсон не может, поэтому распрощавшись с Яном, еле сдержав себя оставить поцелуй на чужих сладких губах на прощание, стремительно идет домой. Теперь его там ждут. Квартира встречает тишиной и темнотой. Сону настоятельно просил держать квартиру без источников света, поэтому даже днем приходилось закрывать шторы. Но светильники совсем не требовались, ведь звездные волосы светятся, озаряя пространство. Правда происходит это слишком в рандомные моменты времени, ведь сейчас, заходя в гостиную и наблюдая Сону на балконе, волосы того не издают свечения. Они лишь еле развиваются на ветру, слегка путаясь. А большая футболка, которую дал Чонсон немного сползает, оголяя белоснежное плечо. На улице холодно, а Сону даже не дрожит. — Как ты, звездочка? — прозвище приелось быстро. Даже Чонвону никакие прозвища не нужны были. Только имя. И этого вполне хватало. — Неужели ты провел все время здесь? — Как всё прошло? — Сону не отвечает на вопросы, задавая лишь один встречный. Наконец-то меняет положение, вставая с неудобного стула. Заглядывает без стеснений в темные глаза, напоминающие ему родные бесконечные просторы. Чонсон стремится отвести взгляд. Звезда заглядывает будто бы в душу. — Мы отлично провели время, — хочется добавить «но в то же время я за тебя беспокоился», да все же идея эта откладывается в далекий ящик, — я принес тебе мятный шоколад и торт. — Мне нравится, какой ты сейчас, — Сону мельком лишь цепляется за пакеты, что были в крепкой хватке рук взглядом, но сразу же возвращает его на острых черт лицо. Чонсон не понимает, что подразумевается под словами звезды. — Как бы тебе сказать, — а юноша в то же время глазами начинает искать другую точку опоры, — люди тоже умеют сиять. По крайней мере ты. — Что ты имеешь в виду? — До вас землян и с пятого раза не дойдет, — Сону выхватывает пакеты вкусностей, купленных специально для него и с довольной улыбкой несет их на кухню. Волосы его золотистые на несколько мгновений воссияли перламутром. Чонсон запомнил. Он тоже умеет сиять. Но сияние глаз звезды ему не переплюнуть. В янтарных омутах искры водят хороводы, пока Сону за обе щеки уплетает торт с мятной прослойкой. Кто бы мог подумать, что звезды любят мяту. Интересно, другие тоже бы пришли от неё в восторг? — Ты помнишь, как ты был сбит со своего места там и оказался здесь? — вряд ли задавать вопросы, пока юноша с диким энтузиазмом ест вкусности, хорошая идея, но Сону сейчас в хорошем… нет, даже в отличном настроении. Звезда на пару мгновений зависает, глядя в одну точку. — Меня задел метеор, — продолжает вспоминать, хмуря брови, — и теперь я здесь. Правда, у вас столько мусора на орбите летает, что я еле успевал уворачиваться. — Но ты ведь затменная переменная звезда. Почему подобный резонанс повлиял лишь на тебя? — Чонсон опять разбрасывается умными терминами, наблюдая за скучающим видом. Да, Сону из его слов ничего не понял, — Ты двойная звезда, между вами расстояние меньше, чем между обычными звездами. Почему метеорит не задел твоего соседа? Он сейчас продолжает свое свечение в созвездии — ну, про то как Шелиак меняется с каждыми сутками Чонсон, конечно не упоминает. — Я не знаю. Ты же этот… Тот самый… — Сону старается вспомнить сложное слово, которым Чонсон охарактеризовал себя на второй день из знакомства, — астроном! Вот ты и разбирайся! Чонсон чуть воздухом не давится. Упала рандомная звезда ему на крышу, а он — разбирайся. — А звезда, которая была рядом с тобой? Как её зовут? — Сонхун. — Не далеко ушел, — Чонсон усмехается всей сюрреалистичности ситуации. Сонхун и Сону. Боже, и этих двоих объединяет название «Шелиак». Сону забавно фыркает, видимо сходство их имен его тоже смешит. Понимая, что вопросов больше не предвидится, он снова начинает уплетать вкусный торт за обе щеки. Чонсон, конечно, отцом себя не чувствует, но старшим братом скорее всего. Буравит добрым взглядом золотистую макушку в то время как глаза чужие заглядывают дальше сетчатки. Куда-то глубже. Как бы ни любил Чонсон глаза-бездны Чонвона, но сейчас он может поклясться, что янтарные галактики ему начинают очень нравиться. Очнись. Это неправильно.

***

13 мая Billie Marten — La Lune

Работа в офисе безумно нудное занятие, которое можно себе представить. Разбирая и читая документы, которые принесли на рассмотрение, Чонсон зевает при виде каждого из них. Да, поспать снова не удалось, поэтому любимый американо среди дня является спасением. А поспать не получилось, потому что опять вся ночь прошла в астрономических расчетах и бессмысленных взглядов в ночное небо, пока рядом чуть ли не под ногами крутилось сияющее нечто по имени Сону, что-то попутно болтая. Что-то из ряда вон выходящее, но в то же время имеющее глубокий смысл. Ему все время до ужаса интересно, чем Чонсон занят сейчас. Звезды крайне любопытны. Но любое любопытство однажды заканчивается чем-то внезапным и дробящим сердце. Золотая фраза «меньше знаешь — крепче спишь»: вот как Чонсон отвечал на некоторые вопросы юноши, на что получал уже такое приевшееся «звезды не спят». Он тоже хочет перестать ощущать потребность во сне вовсе. Но все что остается — это пытаться не дать своему рту порваться от постоянных зевков, вырывающихся нарочно. Даже в лифте Чонсон облокачивается на стену, прикрывая глаза в попытке подремать хотя бы минуту. За то короткое время, за которое лифт доезжает до двадцать третьего этажа, самого последнего, глаза слипаются до невозможности сильно. Но резкая остановка позволяет проснуться и снова зевнув во весь рот, выйти из лифта в попытке найти в кармане пальто ключи. Квартира встречает полной тишиной, но хотя бы не темнотой. Из гостиной доносился свет его настольной лампы. Странная деталь: Сону его встречать не выходит. За это немаленькое время уже вошло в привычку, что Чонсон возвращается домой, а звезда в это время из комнаты выглядывает и встречать стремится. Но тишина так напрягала, что даже не сняв пальто, Чонсон направился в сторону комнаты. Где на свое глубокое удивление находит звезду, уснувшую за столом на исписанных листах. В это время в голове всплывает фигурка насупившегося Сону, который повторяет постоянную фразу: «звезды не спят». — Не спят, конечно, — Чонсон снимает с себя прохладное пальто, кидает на слегка пыльный комод и оказывается совсем рядом. Сону сопит тихо, еле подрагивая ресницами через раз. За столом спать не вариант, поэтому стараясь не разбудить, не потревожить такой редкий и драгоценный сон звезды, Чонсон юношу на руки поднимает и переносит на мягкий диван. Что заметить он успел, так это невероятно маленькую тяжесть. Нести Сону слишком легко. Плохо это? Хорошо? Для человека вряд ли, а для звезды? Звезды весят запредельно много. Но в условиях Земли для них меняется всё. Чонсон аккуратно подставляет подушку под чужую голову, касаясь золотистых волос. Удивительно, но они оказываются такими пушистыми, что хочется трогать и трогать. Накрывает пледом и смотрит на такое зрелище: звезда спит. Значит и у него теперь есть хоть и маленькая, но возможность вздремнуть. Завтрашние выходные сулили много хорошего и приятного.

***

Первое, что спросонья открывается взгляду, это белоснежное лицо звезды, что скучающе смотрит прямо на тебя. Глазами, наполненными чем-то неизведанным, похожим на... Сейчас это не столь важно. Чонсона даже от неожиданности слегка передергивает, на что Сону тихо хихикает. Судя по зашторенным окнам, сквозь которые стремится проникнуть солнечный свет, уже утро. — Доброе утро, — перед глазами все ещё сонная пелена, которую парень стремится сморгнуть, — как давно ты в таком положении? — Не знаю? — Сону остается в прежней позиции, только уже буравя взглядом сильную спину. «Не знаю» может быть и быстротечным, а может быть безумно долгим. Звезды времени не замечают. Об этом Сону рассказал ещё на второй день их знакомства. — На спящих людей не пялятся, ясно? — Чонсон поднимается с кровати, потягиваясь. — Ты красивый, когда спишь, — Сону встает тоже, ставя руки на бока. Да, прямолинейности у юноши не занимать. Правда Чонсон теперь смущен до ужаса. Даже от Чонвона он подобных слов не слышал. Хотя тот спящим его и не видел. И пока заваривается его кофе, он предлагает Сону мятный зеленый чай, который купил специально для него. Звезде нравится. Чонсон высказывается, что это у звезд плохой вкус в еде. А Сону настаивает: «ничего ты не понимаешь». И смеются в унисон, пытаясь переспорить друг друга. В выражениях звезды мелькает привязанность и что-то ещё. Легкое волнение, появившееся непонятно откуда покалывает кончики пальцев.

***

29 мая Loathe — Is It Really You?

— Снова уходишь? — Сону наблюдает за тем, как черный пиджак оказывается поверх белой рубашки на чужих плечах. — Я же вернусь, — Чонсон улыбается и через зеркало заглядывает в янтарные сияющие глаза, — я встречаюсь с Чонвоном сегодня, поэтому приду позже обычного. Не скучай, звездочка. Сону лишь вздыхает обреченно. А когда ключи открывают дверь и Чонсон готовится выйти из квартиры, внезапно чувствует крепкую хватку рук сзади, что обнимают тесно и жарко. Даже дышать забывает как. А звезда, уткнувшись лицом в чужую спину, оставляет еле звучное, почти невесомое «хорошего дня» и отпускает. Это первое их объятие. Хоть и одностороннее, но чувства ощущают оба. Что-то теплое внутри мелькает и покоя не дает. С этой теплотой Чонсон покидает квартиру. Возвращается он действительно позже обычного. Намного позже обычного. В первом часу ночи с затуманенным разумом и отвратительным настроением. Тело слегка пошатывается, но это остается без должного внимания. Пиджак оказывается лениво снятым с широких плеч и кинутым небрежно на пол. Сону стоит в противоположном конце коридора, тревожно наблюдая за происходящим. Что не так? — Что с тобой? — сердце стучит сильнее, когда Чонсон подходит ближе. Пахнет от него чем-то горьким и отвратительным. Юноша морщит нос. — День плохой, — Чонсон улыбается вяло, еле стоя на ногах. Он так пьян. Он ещё осознает это. А действия его походу уже нет. — Ты странный. Не такой как обычно. — А какой я обычно? — сказать, что от алкоголя Чонсона конкретно несет, это ничего не сказать. Пошатывается, руки сложив на груди, засматриваясь в чужие глаза напротив. А Сону продолжает стоять неподвижно. — Другой. — Какой я, Сону? Он впервые называет его по имени. Такое мягкое теплое и привычное «звездочка» обременяется именем тяжелым грузом на плечи. Сону лишь глазами хлопает в забытье и не знает, что ответить. Пальцы мнут края хлопковой серой футболки, а золотистые волосы в один момент начинают светится. Чонсон усмехается. — Если обычно ты сияешь ярче всех звезд на небе, то сейчас ты настолько потерян, что даже если постараться, то тебя не разглядишь. Ты будто погас, — Сону старается объясниться точно. Он не знает как правильно выражать то, что в голове крутится. А мысли в ней с момента его прибытия на Землю увеличиваются по сей день в геометрической прогрессии. Говорить хочется так много. Чонсон поджимает губы, улыбаясь. Выражения звезды в данный момент кажутся ему такими забавными, как и сияющие золотые волосы, как и трясущиеся пальцы, переплетающие друг друга. — Как прошла встреча с Чонвоном? — стараясь держаться нейтральной позиции, скрывая новое гложущее чувство, спрашивает Сону. Он чувствует такое впервые. И это чувство кажется таким неприятным и в какой-то степени неправильным. Он не хочет даже упоминать в их разговоре эту персону. — Мы поссорились, — Чонсон устало вздыхает. — Неважно почему. Сону замолкает. Не увидеть пожирающую его ревность — тяжелое испытание. Её заметно даже в полумраке коридора, где почти единственным источником света являются вьющиеся светлые пряди. Для него, наверное, так в новинку ощущать что-то подобное. А что на счет…? — Что ты чувствуешь, Сону? — Тебя. А Сону смотрит до невозможности серьезно и с какой-то надеждой на что-то. Привычные искры во взгляде не водят хороводы, являя галактики потемневших глаз. Чонвон? Нет. Видеть Чонвона в каждой мелочи уже вошло в привычку, но чтобы видеть его в Сону — это впервые. «Так не должно быть» — подсказывает нутро. Чонсон забывает про чужой ответ на свой же вопрос и забывается вовсе. Полностью, пока алкоголь невесть что творит с его разумом, который конкретно плывет. Он охватывает чужую талию в крепкую хватку, приобнимая. Наклоняется к белоснежному лицу непозволительно близко и передержав короткий зрительный контакт, накрывает губы Сону своими. Что он творит? Об этом он будет думать завтра. Сону пошевелиться не в состоянии, лишь обхватывает чужие предплечья цепкими пальцами. Поцелуй получается односторонним. Чонсон проявляет наглую инициативу, пока юноша в его руках не знает, куда девать себя. Но мгновение это длится недолго и отпускает он звезду из объятий, неспешно отстраняясь. Сону смотрит с непониманием, прижав руки к груди. Один лишь взгляд вопрошает: «что ты сделал?». — Спокойной ночи, — Чонсон ворошит пушистые волосы, которые засияли с новой силой. Он уходит в свою комнату оставляя юношу в одиночку обдумывать произошедшее. Не узнает он, как это действие звезду перевернуло. Как резко пошатнуло. Не узнает, что Сону начнет прокручивать этот момент хроникой в голове миллион раз. Как щекоткой приятной ощущалось нечто под ребрами. Насколько теплыми для него были чужие губы. Как трепетно подрагивали губы его, каждый раз вспоминая про поцелуй. Про его первый поцелуй. И как его сердце бешено стучало, а он не знал, что нужно делать. Чонсон пока не знает: Сону влюбился. Звезда влюбилась в человека. Какой абсурд. И утро следующее под мерзкий будильник, сопровождается сильной головной болью и виной за все вчерашнее. Снежный ком, что накатывался, свалился будто лавиной на голову. Стыдно. Зачем Чонсон это сделал? Неужели вчерашняя ссора с Чонвоном настолько вывела его из себя, что он, не отдавая отчета действиям, поцеловал Сону? А ведь он смотрел в янтарные глаза. Они показывали ему только правду. Даже не обращая внимания на размытый взор, увидеть в них можно было все. И найти ответы на все вопросы. Чонсон влюбил в себя звезду, сам того не подозревая. Ему страшно выйти из комнаты. Ему страшно видеть янтарный блеск чужих глаз в которых рождается что-то неизведанное. Ему страшно хоть на секунду увидеть Сону. Но сегодня четверг. Он взял все возможные отгулы за этот месяц. Поэтому из комнаты выходит, набравшись моральных сил. К счастью его, юноша, почти с головой накрывшись одеялом, тихо сопел и видел сны. Поэтому Чонсон спешит наспех собраться и тихонько, чтобы не разбудить, закрывает входную дверь. После опустошения квартиры звезда открывает глаза. Чонсону показалось. По окончании работы домой возвращается с невероятной усталостью. Даже ожидание лифта для него было ужасно долгим и нудным, отчего тело уставало куда сильнее. Пытается одной рукой снять будто бы приросшую к ногам обувь, а второй удержать в руках аккуратный букет. Ему в какой-то степени было жутко возвращаться домой. Страшно было увидеть чужое лицо ничего не понимающее и требующее объяснений. Поэтому когда краем глаза он замечает Сону, что вышел из гостиной, то немного вздрагивает от неожиданности. Будто бы отторгая сомнения и страх, Сону приветствует теплой улыбкой, а глаза сразу цепляются интересующимся взглядом за белоснежные лилии. Чонсон видит в нем чарующее желание их потрогать. Никаких вопросов, между ними лишь молчание. Для каждого из них оно ощущается по-своему. Для Чонсона тревожно, а для Сону? Даже думать об этом боязно. Боязно знать, что накопилось за прошедшие ночь и день у звезды в голове. Пак наконец-то справляется с обувью и подходит к парню ближе. — Цветы? — уточняет Сону. — Цветы. Это лилии, — Чонсон замечает ещё больше разгоревшийся взгляд. Никогда он не видел, как от одних лишь цветов горой лились эмоции. Восторг выражается такими привычными искрами, блестящими и до жути привлекательными. Трудно уже представить серый будний день без них. Юноша аккуратно касается цветов, почти что невесомо, будто боясь навредить. Чонсон ловит себя на внезапной мысли, что лилии в его руках — такие нежные и чарующие, чем-то похожи на Сону. — Лучше сделай так, — Пак подносит цветы ближе к своему лицу и втягивает носом приятный аромат, после чего дает возможность звезде сделать тоже самое. Сону чуть ли не с головой оказывается в цветах, что не может не забавлять. Но после вдоха, его эмоции в изумлении проявляются также, когда он впервые попробовал шоколад. — Очень сладко, — юноша стремится сделать ещё пару вдохов до тех пор, пока в один момент не чихает. Чонсон усмехается и бросив заботливое «будь здоров» удаляется на кухню, поставить цветы в вазу. Сону плетется за ним, облокачиваясь о дверной косяк. Наблюдает как чужие руки умело подрезают стебли цветов и отправляют в сосуд с водой. — Они чем-то на тебя похожи, — Чонсон все же решает сказать преследующую его мысль и даже не смотря на Сону он представляет, как тот ласково улыбается и как его щеки поднимаются вверх. Что-то начинает приятно греть душу и он чувствует на своих губах глупую улыбку. Хотя сравнение лилии и звезды Пак находит в некой степени ироничным. — А зачем они тебе? — Я купил их для Чонвона. Хочу извиниться, — Чонсон продолжает подрезать цветы, а Сону не роняет больше ни слова. Он лишь молчит, потупив взгляд в кафельный пол. И его скорый уход в другую комнату не остается незамеченным. Чонсон, ты дурак. В первую очередь перед кем бы и стоило извиниться, так это перед Сону. Мало того, что вчера произошло то, чего в теории не должно было никогда случится, так звезда не проронила на счет этого ни слова, пугая ещё больше. Сону мягко отмолчался, даже не затрагивая эту тему, пока Чонсон боялся объясниться. Он боялся, что его не поймут и отвергнут. А со странным поведением звезды в последнее время, он боялся разбить что-то хрупкое и нежное, теплящееся внутри, скрывающееся за прерывистым дыханием при зрительном контакте, дрожащими пальцами при случайных касаниях и прочим, прочим. Молчать — хуже всего. Осознавать, какую ошибку Чонсон совершил — противно. Ведь с ним под одной крышей живет не простой человек. Звезда. То существо, которое впервые ощущает много нового. И чувства с эмоциями он ощущает тоже впервые. Но кто бы мог подумать, что звезда окажется куда преданнее обычных людей. Куда чувственней обычных людей. Куда лучше обычных людей. Ценящей не только своё, но и оберегая чужое. Замечая то, чего другие не видят. Чонсон ощущает себя прогнившим до костей по сравнении с Сону. Зачем так поступил со светлым и чистым душой юношей, он не понимал. Он хочет объясниться. И извиниться. Входя в гостиную, Чонсон видит звезду, с поникшей головой и поджавшую под себя колени. Он подходит тихо и аккуратно, чтобы не спугнуть и садится на диван рядом, сохраняя дистанцию. Губы дрожат в попытках начать, а слова подбираются с таким трудом. — Я не понимаю, что со мной, — Сону боязно начинает первым, заполняя тихую пустоту комнаты, — ты вчера спросил, что я чувствую. Я ответил странно, да? Чонсона пробирает до мурашек. Он забыл про тот вопрос, который выдал случайно. И то с каким трепетом Сону выпалил на него ответ, заставляет чувствовать себя ещё более отвратительным. — На Земле, конечно, так не выражаются. Но ты ведь ответил то, что думал, правильно? Звезда одобрительно кивает. — Но это так непонятно. Ты, — Сону жмурится в попытках устранить нервный припадок, — ты будто поселился где-то здесь, — кладет руку в районе сердца, ощущая участившийся ритм. Чонсон хочет разлететься на атомы. Сону испытывает любовь. К нему. — Это называется любовь, звездочка. Ловит себя на том, что продолжает потакать сам же себе. Все это: прозвище, проведенные бок о бок бессонные ночи, разговоры на рассвете, пристальный контакт глаз — абсолютно все послужило тому, что происходит сейчас. Чонсон винит себя. — Какое красивое слово, — Сону вяло улыбается, — ощущается не менее прекрасно. Будто миллионы гамма-всплесков происходят внутри каждую секунду. — Прости меня, — Чонсон не выдерживает. — За что? — Я так виноват перед тобой. Сначала твои чувства, что появились по моей вине, а затем вчерашний поцелуй. Наверное, мои извинения даже не имеют веса. — глядит в глаза родные чужие, понимающие. Чонсон говорит многое, а Сону лишь кивает, продолжая улыбаться. А когда вина встает комом в горле в невозможности выбраться, все что остается — это сдаться, дав волю слезам. Слезам горечи. Чонсон отворачивается, чтобы не показывать свою слабость, но чувствует, как руки тепло его обнимают. Он обнимает в ответ, принимая. Сону по спине чужой гладит в понимающем жесте, успокаивая. — Не вини себя, — разрывает объятия, параллельно стремясь стереть слезы с лица аккуратными пальцами, — моей вины здесь больше, чем твоей. Чонсон в это не верит, беря весь груз ответственности. Как смотреть в глаза Сону после этого? Как воспринимать себя после этого? Букет после этого остается в квартире, не подаренный. Точнее быть: адресат подарка изменился. И снова цепляясь среди ночи за аккуратные лилии взглядом и видя в них Сону, Чонсон задумывается: может быть он разделяет звездные чувства? Или это временная привязанность?? А что с Чонвоном??

***

8 июня

Извинение выходит в какой-то степени помятым. Чонвон лишь отвлеченно угукает в ответ, подкрепляя неловкость ситуации молчанием. — Получилось действительно глупо, но мы с тобой так давно дружим, что не простить тебя, это я потом сам себя не прощу, — усмехается в трубку. У Чонсона перед глазами улыбчивые ямочки на мягких щеках. — Значит… Всё хорошо? Ты не в обиде? — нервно интересуется, взглядом контролируя часы на рабочем компьютерном столе, отсчитывая время до возвращения домой. Его там ждут. — Конечно нет. В следующий раз выпивай поменьше, — фраза срабатывает как триггер, перемещая Чонсона в события того самого вечера. За все это время он успел извиниться перед Сону за это ещё раза три. А тот улыбался солнечно со словами «не за что извиняться», — Встретимся сегодня? — Да, конечно. Плюсик в карму, Чонсон помирился со всеми важными персонами в его жизни. Помириться с собой и своими мыслями было бы тоже неплохо. Но совесть все равно противно трезвонит при каждом удобном случае: Сону, наверное, его не простил. И не простит, пусть твердит все время обратное. Но Чонсон заслужил. Он чувствует груз вины по сей день.

***

16 июня Daughter — Neptune

Все начинает со временем случаться не так, как должно. В один момент Чонсон замечает, что Сону становится все более отстраненнее с каждым днем. Если раньше они без умолку разговаривали про каждую мелочь, доходя до самых глубин познания, то сейчас звезда откликается без всякого интереса. Он стал больше проводить времени во сне. Повлияло ли на него аномальное потепление в связи с наступлением лета или тут есть более глубокие мотивы? Чонсон чувствует, что его вина в этом поведении присутствует, а спрашивать бесполезно — Сону каждый раз отмахивался на эти вопросы отвечая кратко и дежурно: — Все в порядке. Нет, все в беспорядке, Чонсон не понимает, что случилось с его звездочкой. С его? Определенно. Нет, конечно нет. Он старается отвергать появляющиеся чувства все сильнее. Это всего лишь привязанность, верно? Успокаивать себя этим куда легче. — Звездочка? — Чонсон выходит на балкон и равняется с юношей рядом, почти вплотную. Сону молчит, не роняя ни слова, даже не взглянув в его сторону. Замечает, что вместо его домашней одежды на нем сияет полотно белое, в котором он сюда прибыл. Взглядом цепляет каждую из звезд на небе, пока ладони напрягаются, — мне нужно знать, что тебе не дает покоя? И почему ты в этом? Сону поворачивается и взглядом разбитым глядит. Что-то трескается внутри в этот момент. Кажется, сердце. — То, что я чувствую. К тебе. Я хочу избавиться от этого. Я не хочу больше чувствовать что-либо. Это… так больно. Понимаешь? Второй вопрос остается проигнорированным. — Я не хотел, чтобы всё получилось так. — Я знаю, — Сону снова улыбается виновато, — просто эти чувства так и съедают изнутри. И с каждым днём я понимаю, что они увеличиваются в размерах, уходя за пределы нашей Вселенной. Чонсону хочется обнять, утешить, погладить по голове вновь воссиявшие волосы. Но так ещё больше боли нанесет. Поэтому проглатывая комок эмоций, остается при себе, держась сильным. А Сону неизменно смотрит в небо самой глубокой синевы, высматривая родное созвездие. Пока не добавляет тихое: — Отведешь меня на крышу? — Зачем? — Пожалуйста. Разум и логика начали предсказывать нечто плохое. Но взгляд добрый ничего плохого не сулит. Чонсон на это искренне надеется. Он пропускает звезду вперед и выходит вслед за ней, закрывая балкон. Клокочет тревога внутри бешенно, но помогает звезде забраться на крышу, на которую та упала два месяца назад. Так давно, но в то же время сравнительно недавно. Сону за руку Чонсона берет и ведет до середины. Запрокидывает голову вверх, смотря на звезды. Пак следует тем же действиям. Констелляции смотрят на них в ответ. Ночное небо наблюдает за ними в ответ. Чонсон слышит дыхание чужое тихое и руку чуть сильнее сжимает. — Знаешь, за все то время что я здесь я много понял, — начинает Сону и взгляд на любовь своей жизни переводит. Искры в глазах его начинают мерцать. Как же их давно Чонсон не видел, — Земля не настолько отстойное место. Если на ней есть ты. — Находясь там, я даже не подумал бы о том, насколько прекрасно быть человеком. Насколько прекрасно чувствовать. Любовь мне понравилась больше всего. — Что для тебя любовь, Сону? — Ты. Звезда щурит глаза лисьи, сжимая руку в хватке взаимно. Так романтично никто бы никогда не признался в любви. Даже сам Чонсон. Он это знает. У звезд своя романтика, которую многим не понять. Но Пак не только её понял, он стал её частью. Такой маленькой, но такой важной. — Ты показал мне этот мир, я безумно счастлив, — это… О нет. Чонсон надеется, что это не то, о чем мысль нелепая и жуткая всплыла. — Подожди, что ты собираешься сделать? — разъединяет их ладони лишь для того, чтобы охватить плечи чужие. Сердце учащает ритм, разгоняя кровь сильнее. Голова немного кружится, а страх подступает медленно, но верно, накрывая с головой. — Ты знал, что звезды умеют самоуничтожаться? Чонсону как астроному такое не знать — позорно. Но это его сейчас не колышет, он не верит, что ему выдал юноша напротив. Нет, он потерял много людей в своей жизни и потерять звезду, которая стала ему домом, равно разрушению его мира в целом. — Сону ты не можешь. — Я здесь не нужен. Подумай сам. Я инородное тело на этой планете, моё место там, — указательный палец юноши стремится в темноту ночную, — я оказался здесь по ошибке и за неё не должен расплачиваться ты. Чувства, которые мне удалось ощутить… Надеюсь, они останутся со мной. Моя любовь останется со мной. А твоя… Я хочу, чтобы о ней услышал тот, кому она предназначена. — Нет, нет, нет. Давай мы с тобой обговорим это, не нужно решать все так радикально, — Чонсон слегка потряхивает хрупкие плечи. Страх, что он может потерять его личное солнце растет так быстро. Ноги слегка подкашиваются и кажется, что звезда из его рук уже пропадает. Но ощущая горячую кожу даже сквозь полотно светлое, он все ещё остается в реальности. — Это того не стоит. Сону улыбается также ярко, как все звезды на небе вместе взятые, а у Чонсона сердце разрывается на куски. Все не может закончиться так. Но у вселенной и её законов планы другие. А мириться с этой мыслью дотошно неприятно и больно. — Будь счастлив, пожалуйста. — Я не буду счастлив без тебя. Звезда головой отрицательно вертит. Лишь спустя пару мгновений можно заметить сияние волос и даже кожи белым перламутром, а в глазах янтарных выступающие слезы. Сону лишь обнять стремится. Чонсон не должен этого видеть. Чонсон не должен видеть, как звезда умирает, превращаясь в пыль. — Не оставляй меня, прошу. Я не смогу без тебя, — прижимает к себе постепенно рассыпающееся тело теснее, пока есть возможность. Теперь плачет не только Сону, но и Чонсон, разделяя одну боль на двоих. Не укладывается в голове мысль: они больше не увидятся. Её лишь отвергают оба разума в попытке забыться в объятиях теплых. Прощальных. Разве любовь должна доставлять такую боль? Такую, что сердце беспрерывно плачет, требуя счастья. Умиротворения, покоя. Сону от плеча чужого щеку убирает и смотря нежно на лицо родное, аккуратно приближается и целует невесомо в центр лба. Как бы ни хотелось повторить тот самый поцелуй, который Чонсон совершил по пьяни и во время которого ощущалось в недрах легких нечто щекочущее и непонятное, он бы доставил ещё больше боли. Это понимают оба. Сону немного задерживается губами на разгоряченной коже. На прощание. — Я дарую тебе благословение звезды, — улыбается, оголяя ряд белоснежных зубов. Поклясться можно, это самая яркая улыбка за всю жизнь Чонсона. Пак всхлипывает в который раз, сжимая рассыпающееся тело сильнее. А Сону стремиться рассказать, пока не стало слишком поздно — Когда твой жизненный цикл здесь подойдет к концу, ты станешь звездой. — Пусть я и превращусь в звездную пыль, но я буду искать тебя среди бесконечного холодного космоса, до тех пор, пока не найду. Тогда мы будем вместе. Навсегда. Идёт? — Сону хочет вытереть непрекращающиеся слезы на чужом лице, но рассыпающиеся ладони этого сделать не позволяют. Он с горечью выдыхает, продолжая смотреть в чужие, наполнившиеся болью глаза. — Ты обещаешь?? Пожалуйста, обещай, — Чонсон вглядывается в мягкие черты лица, чьи веснушки подсвечиваются, а фарфоровая кожа трескается, рассыпаясь. — Я обещаю тебе. Звезды держат слова очень крепко, — Сону, пусть и испытывает сильнейшую боль, но старается отдать всего себя на столь трагичное прощание, умирая в чужих родных руках. — Мы встретимся, Чонсон. Обязательно. Я люблю тебя, — успевает напоследок проронить звезда, пока в один момент полностью не рассыпается на частицы с яркой вспышкой, что уносит разбушевавшийся ветер. Чонсон не сразу осознает это. Его звездочки нет. Сону больше нет. Он превратился в пыль, что отправилась покорять бесконечные просторы космоса. И возможно однажды снова станет звездой. Яркой и белоснежной. Нежной и теплой. Каким и является Сону. Чонсон буравит взглядом свои трясущиеся руки и мысли на один повторяющийся лад заполняют голову так быстро, что деваться становится некуда. Он медленно опускается на колени, хватаясь за голову, все ещё не в состоянии осознать. Не слышно, одними губами шепчет имя «Сону» как мантру, потому что крик молчаливо застревает в горле, не в состоянии выйти. Чонсон слабеет мгновенно, не находя в себе сил встать с коленей, что спустя время начали неприятно отдавать болью. Он поднимает взгляд в небо. Пелена слез стоит перед глазами, размывая скопления звезд, что все ещё смотрят будто на него. То ли с осуждением, то ли с сочувствием, то ли с насмешкой. Кажется, вся Вселенная наблюдала за столь трагичным прощанием. Боль в сердце раздается по всему телу надменно. Виноват. Виноват. Виноват. Как же он виноват перед светлым дитём небес. Он раскаивается молча, выискивая прощения у звезд, наблюдающих пристально. Понимания и прощения в них он не находит. А в Сону и искать не надо было. Янтарные глаза говорили сами за себя. — Я тоже тебя люблю, — шепчет тихо, но в осознании того, что его звездочка услышала настолько заветные слова. Они встретятся. Однажды. Сону пообещал. «Звезды держат слова очень крепко.» Чувство пустоты накатывает сразу при входе за порог квартиры. Она пуста. Она молчалива. Она заполняется тоской также, как и Чонсон изнутри. Гостиная встречает светом настольной лампы и расчетами на разной формы листах. «‎Шелиак» — гласит заголовок одного из них. Черная гелиевая ручка зачеркивает пресловутое название и рядом каллиграфическим почерком выводит аккуратно «Сону», пока новые слезы капают на тонкую бумагу, деформируя до прозрачных пятен. Так исправляется каждое упоминание звезды на каждом из листов до тех пор, пока дрожащие руки не скидывают все листы на пол в горькой печали. — Ты звонишь слишком поздно, — бубнит Чонвон в трубку недовольно. Время перевалило за полночь и конечно Ян уже видел сны во всю. Но Чонсона это даже не побеспокоило, поэтому он настоятельно позвонил, ощущая, как сильно болят его глаза. — Можешь выслушать? — Выкладывай. И Чонсон рассказывает всё. От и до. Начиная с того шестнадцатого апреля по нынешнюю ночь. Пересказывает почти каждый чертовый день. Особенно уделяя внимание той самой майской роковой ночи. Задевает даже влюбленность в Чонвона, но перескакивая с темы сразу же, ведь Сону занимает столько места в его жизни, что аж голова кругом идёт. Рассказывает о своей оплошности, глупой ошибке, которая приняла катастрофический поворот. О том, как звезду влюбил в себя, не осознавая и после полюбил в ответ, но слишком поздно. И о том, как же он хочет умереть. А Чонвон молчит в трубку внимательно слушая, даже не перебивая и не задавая вопросы лишний раз. Понимает, что друг его сейчас в таком состоянии, в котором никогда не был. Монолог затягивается почти что на час, прежде чем Чонсон выдыхая, заканчивает. Слезы вновь текут по лицу. — Дел ты учудил, конечно, — состояние шока постепенно проходит и Чонвон спокойно отвечает на вывалившуюся тираду слов, — не смей с собой ничего делать, понял меня? — Мне больно. — Мне приехать? — Не стоит. Молчат в разговоре обоюдно не в состоянии что-либо сказать. — Ты был занят и я не успел рассказать, — Чонвон нарушает тишину первым, — у меня появились отношения. Чонсон разбито улыбается. Привязанность к другу все еще крепко держит. Пора отпустить. — Ты счастлив? — Сильно. — Я рад. Спокойной ночи, Чонвон. Ян успевает ответить взаимным пожеланием и звонок прерывается. Они говорили в последний раз.

***

23 июня Cults — Gilded Lily

Неделя проходит как в тумане. Чонсон не выходил в офис всё это время и не отвечал на звонки. Максимум на редкие сообщения Чонвона, который интересовался состоянием друга и намеревался его проведать. Пак отказывался. Семь дней проходят так быстро, но внутри квартиры время будто остановилось. Только кухня обновлялась с каждым разом, в которой каждый день появлялись новые букеты белых лилий. Смотреть на них пусть и ностальгически приятно, но так больно. Слёзы утром и вечером перед сном стали неотъемлемой частью дневной рутины. Хотя о какой рутине идет речь, если единственное, чем занимается Чонсон это смотрит то на лилии белые, то на фотографию в телефоне, где звездочка его ярко улыбается на фоне яркого аквариума. Переводя взгляд на то самое место, где была сделана эта фотография появляется лишь надежда на то, что вот-вот Сону выйдет с кухни с мятным шоколадом в руках и хитрым выражением лица. Чонсон хочет умереть. И он решается. Купив последний букет белых опрятных лилий в своей жизни, юноша направляется в квартиру, переступая порог в последний раз тоже. Находит неиспользованную пачку снотворного, которое он принимал в период ужасной бессонницы. Ложится на диван в гостиной, кладя цветы в районе груди, параллельно последний раз рассматривая фотографию его любви. Пишет Чонвону прощальное сообщение, отправляя незамедлительно. Страх подступает тошнотой к горлу, но Чонсон правда больше не может. Прошедшая неделя была худшей в его жизни. Потому что Сону исчез из его жизни. Потому что смысл исчез из его жизни. Достаёт все таблетки из блестящего блистера и глотает все, обильно запивая водой. Ложится обратно на мягкую подушку, глаза прикрывая, да цветы в охапку рук хватая в ожидании. «Опрометчивый поступок. Сону бы не понравилось.» Эта мысль становится одной из последних, задержавшейся в туманной голове. Кажется, таблетки действуют быстрее, чем предполагалось. Дрожащие руки сжимают белые лилии сильнее, деформируя аккуратные стебли. Страшно. Но он будто ощущает присутствие Сону рядом, который шепчет, что всё будет хорошо. В один момент разум очищается полностью. После этого следует теплая, обволакивающая, но в то же время такая пугающая темнота. Сердце останавливается. Двадцать третьего июня Пак Чонсон сделал свой выбор. Двадцать третьего июня ночью на небе рождается новая звезда. Через две недели астрономы дают ей название «J-200488». Такое простое и несуразное. Среди звёзд так некомфортно и до жути одиноко, но Чонсон в этом признается лишь одной из них, чувства сильные к которой питает. Он набирается терпения. Он дождётся. Через четыре миллиона лет рядом с звездой молодой рождается новая. Совсем рядом, образуя новую единую затменную переменную. Сияние их гармонирует, создавая иллюзию единой звезды, с какого угла вселенной не посмотри. И возможно однажды, спустя долгое количество времени, они сольются в один космический объект. Полный звездной пыли. Полный чувств когда-то возникших и утерянных. Но найденных вновь. Они вместе. Сияют вместе. Любят вместе. — Ты нашёл меня. — Я же говорил, что держу обещания. — Я люблю тебя. — Я люблю тебя больше.