Ассистент

Его лицо выглядело бесстрастным, я бы даже сказал со скучающей ленцой. Но… темные круги под его глазами и лишенный всяческого света взгляд говорили об ужасной усталости, я бы даже сказал истощении. Он выглядел так, будто не спал эти два дня. Но… В том ли причина, что из-за неё? На эту мысль мое сердце как ни странно, не отреагировало. А вот разум — да. Потому что я знал такой взгляд. Он возникает у людей, у которых внутри горит ад. Тот самый ад, который поднимается на поверхность жизни в самые рандомные моменты и рушит всё, что ты выстраивал. И прежде всего себя самого. Это невыразимая трагедия, особенно когда осознаешь… нет, не масштаб разрушений или саму утрату — а то, насколько легко рухнула колонна выстраиваемого тобой Я, пусть даже социального. И потому эта колонна так легко упала, что изначально была хрупкой. Не буря её снесла — всего лишь ветерок. Из того самого ада. И в дрожь бросает, когда представляешь, что же будет, когда из ада выберется настоящая буря. Поэтому для меня Сяо Синчэнь выглядел именно как человек, из ада которого подул тот самый ветер… и разрушил то, кем Синчэнь притворялся. Я знал… я верил, что дело обстояло именно так. И потому он выглядел так мрачно и тревожно опасно, что столкнулся с этим и видимо как-то пытался пережить. Мне ли винить его за то, что он пригласил к себе проститутку? Впрочем, она вышла бодренькая, по ней и не скажешь, произошло ли что-то напряженное. Интересно, как долго он её… — Зарплата. — Голос Синчэня вывел меня из прострации. — Что? — Вы ушли в пятницу и не взяли деньги, — взгляд Синчэня, как мне показалось, стал темнее. — Хотя я дважды сказал об этом и даже вынес конверт. — Сэр, вы из-за этого разозлились? — Почему ты так решил? Он ответил неформально и видимо не заметил этого. Я же слегка замерев невольно повернул голову в сторону окна. Вопрос крутился на языке, но… — Мне жаль, что так случилось, сэр, — тихо ответил я. — Я просто… Сяо Синчэнь оторвался от стены. Я глазами проследил как он подошел к моему столу и достаточно небрежно бросил на него конверт. Не знаю почему но это сделало мне немного больно. Потом он наклонился, выдвинул нижний ящик, достал оттуда стопку бумаг и так же небрежно бросил на мой стол. — К обеду копии каждой распечатки должны быть в трёх образцах, — сухо сказал он. — После я ухожу и к четырем меня не будет. За это время пересмотрите свои манеры и тон разговора, поскольку вас клиенты видят первым, когда заходят сюда. — Сэр, — робко отозвался я, — я что, допустил какую-то ошибку? Он посмотрел на меня слегка удивленно. — Мне было неприятно слышать, как вы общались с клиенткой. — Что?! — я не удержался и повысил тон. — К… клиенткой? — Да. — Но сэр, сейчас ранее утро, она не может… — Не может что? Я сжал губы. Он либо издевается надо мной, либо проверяет. И что я могу ему сказать? Правду? Меня тут же уволят. Но… боже, как же злобно на меня смотрели эти темные глаза. Казалось, дай им волю и они с куда большей охотой разорвали меня на куски, нежели вели со мной разговор. — Кого вы признали в нашей клиентке, что так вальяжно вели с ней разговор? — Нашей? — скривился я. И нахмурился. — Сэр, я хоть и продукт миграции, однако никак не беженец. В том плане, что хоть и не по нации, но по месту рождения я чистый американец. И я вырос в Америке, знаю её нутро с рождения. Вы правда думаете… что презренный чинк, живущий двумя ногами в бедности и насмешках, не поймет, какого рода человек, вышедший ко мне сегодня утром? Вы хотите, чтобы я сказал это вслух? Да пожалуйста! Мое дыхание участилось, я был зол и не смог это подавить. — Вы явно ошиблись в терминологии, — я сузил взгляд и зло наклонил голову, — назвав клиентом далеко не ту особь. Нет ничего постыдного, сэр, чтобы вызвать на ковер шлюху, притом не самую дешевую. Мое дыхание всё еще было тяжелым, глубоким. И я знаю что смотрел максимально зло. Просто… он за кого меня считает? За мыло, которым ему очки натерли? Он заказал в свое же рабочее пространство шлюху, но играет в игру, типа это был клиент? Что за бред, блять! Сяо Синчэнь ничего не ответил. Его взгляд слегка отошел в сторону, уголок губ немножко скривился. Сейчас он выглядел совсем не так, каким я его запомнил. Рассредоточенный, хаотичный… злой. Будто за эти два дня которые он скорее всего провел в офисе, ему так и не удалось выровнять перекос в своем состоянии. Ума не приложу, что он там делал с этой женщиной или женщинами. В том смысле… как именно он трахался с ними. Может я попал в цель и всё правда было на ковре. Тогда почему он не позвал на ковер меня? Стоп, что? — Вы так грубы… — вдруг медленно протянул Синчэнь. Медленно, задумчиво, не смотря на меня. — Я это понял сразу, как только увидел вас. Бездна сдерживаемой агрессии и гневу, которым просто некуда деться. Дай вам волю и вы бы разорвались, как атомная бомба, втягивая в воронку всё, чему не посчастливится приблизиться. Вы как чума, которая пожирает людские души… Я замер, будто оглушенный взрывом. Он же… это не серьезно? Это не могло быть обо мне, я… не таким к нему пришел. Тогда… он говорит о себе? — Сэр, — я осторожно позвал его, — вам… плохо? Плечи Сяо Синчэня едва заметно вздрогнули. И его взгляд… на мгновение стал испуганным, ошеломленным. Мне показалось, что на краткий миг это стали не глаза взрослого мужчины, а маленького мальчика, который предчувствует возращение удара. И шокированный обесточился, не в силах это предотвратить. Сяо Синчэнь резко поднял на меня взгляд. И я понял… что невольно стал свидетелем тому, чему никак не должен был. Я клянусь, в его глазах слишком откровенно читалось одно. Убирайся. Но он этого не сказал. Мальчик исчез, на его место снова встал самодостаточный мужчина, акула в жестоком мире юриспруденции. — Кто бы не вышел из моего кабинета, больше не смейте говорить в подобном тоне, — сурово сказал он. — И со мной так дерзко вести речь. Я молчал не в силах ничего сказать. Главным образом потому что осознавал что вина моя не в словах, я не пересек грань… моя вина в том, что я невольно стал свидетелем тому, что очевидно скрывалось. И что еще очевидной, что и было причиной этой утрате равновесия моего адвоката. В его сердце темным отсветом сверкнула пропасть… и я увидел этот отсвет, чем и вскрыл присутствие этой пропасти. Самоубийца. И моему адвокату это очень не понравилось. Так сильно не понравилось, что он едва не утратил контроль над собой. Интересно… желал ли он сразу меня убить или быть может надругаться? Как над той девицей. Теперь я был уверен как он с ней спал. Это больше не было тайной. И это сделало меня… свидетелем тайны. О большем счастье я и не мог мечтать.

***

— Алло? — сонный голос прозвучал после пяти мать его попыток дозвониться. — Ты офигела спать? — возмутился я. — Кто это?.. — Я нашел твою помаду. Повисло недолгое молчание. — А-а… — протянула она. — Тот япошка с рецепшен. — Я китаец. — Ну и чего ты хочешь, китаец? — Вернуть твою помаду. — Давай адрес, я пошлю человека. — Хочу встретиться. — Зачем? — усмехнулась она. — Всё таки хотелка разыгралась. — Да. В трубке снова повисло молчание. Она не могла не догадаться… жрицы любви вынужденно становились проницательны. — Из-за него? — с легким сожалением (очевидно ко мне) спросила она. — Да. И я хочу увидеть тебя. — Так ты не нашел мою помаду. — Да. — Оставь себе, — как же быстро она разоблачила мою ложь. — Япошка. Ну не может не куснуть… шлюха.

***

Проснулся я нисколько не ожидая этого. Так бывает, когда пробуждение наступаем в момент созерцания сна. Сюжет в самом разгаре… но мир иллюзий зовет обратно. А сны… это просто полигон мыслей. Хаотичный, безумный… вечно желанный. Я лежал на боку, моя правая рука была вытянута. Расслабленные пальцы почки не касались золотой тубы красной помады. Она лежала у меня на ладони, согретая моим теплом. Сзади, прижавшись ко мне и перекинув руку через мою талию лежала голая девушка. Место в котором мы были — это узкая больше похожая на кладовку комната с зарешетчатым окном. Можно сказать помимо кровати в ней вообще ничего не было. Эта комнатушка… была её комнатой. Не той в которой она постоянно жила или трахалась с кем-то вроде меня, то есть первым встречным, удачно подвернувшимся в момент желания. Была лишь одна причина по которой она согласилась — это условие. Услышав его я сказал что это невозможно. Но «после» — да. Странное условие, конечно… она хотела чтобы мы сделали это в моей комнате. Но я не мог согласиться, поскольку понимал что навряд ли удасться выгнать брата, который почему-то продолжал жить с нами а не со своей женой. Вспоминая о событиях прошлой ночи я медленно перевернулся и уставился в темный потолок. Вспоминал о том, как мы встретились. Она была всё в том же платье. Едва посмотрев мне в глаза даже не скрывала ухмылки. Ну не может женщина не знать… о пороках мужчины. Она прекрасно понимала зачем я так требовал эту встречу. Мне вспоминались наши поцелуи, жадные и горячие. Грубые движения, когда спина вдавливалась в стену. Жадность, когда я опускал язычок на её платье, который был сзади. У неё была такая красивая спина… не белая а скорее жемчужная. и без единого изъяна. Чувственная длинная впадина без холмиков позвонков. Еще более чувственные ямочки на пояснице. Моргнув, я глубже вдохнул немного тяжелый воздух. В комнате не было кондиционера, окно закрыто. Дышалось тяжело… но сердце было спокойным. Я можно сказать напал на неё и забыл обо всем. Её губы не издали ни одного звука, похожего на хоть какое-то слово — только стоны, рыки. Она жадно хватала меня за волосы и целовала в ответ. Её тело объемно было больше и плотнее моего, я чувствовал силу, исходящую от такой формы женской жизни. Чувствовал это, когда наши мышцы пружинили, сталкиваясь. Она была сильной, плотной, мягкой… чувственной. Я слышал такое можно понять с негритянками. Как и их мужчины, они тоже были сильными. И вот она… была такой же. Я жадно вылизывал её между ног. Не скажу, что это мое любимое дело или что я не делал такого. С Джессикой делал. Но это была скорее как интересная необходимость, девчонкам ведь это нравилось. Если нравится — почему бы на какой-то промежуток времени не стать язычником? Но с ней было иначе. Я очень жадно припал к ней и был достаточно груб, понимая её гнев и ярость от этих действий, ведь она сжимала и дергала мои волосы. Нет, не пытаясь меня остановить, а скорее просто реагируя на эти мои нападки, показывая, что не послушная кошечка, и даже если не ударила меня, то забыть, что я ублюдок, точно не даст. А я был ублюдком. Я кусал её бедра, грубо обходился с её щелью, стараясь вылизать всё, вплоть до запаха. И спешил, будто мог не успеть. Опустить туда свое лицо было важнее, чем вогнать туда свой член. И это заняло долгое время, и хотя член стоял колом, торча между ног, я спешил слизать оттуда всё… вплоть до запаха. А потом я трахнул её. Не помню когда в последний раз так озверел. Грубо, жадно, голодно… толчки были похожи на удары, а рыки срывающиеся с горла напоминали муки ада. Мои бедра сокрушались в рваном хаотичном темпе, я знаю, что делал ей больно. Но я не преследовал причинить боль. Я был просто очень груб. Благо, что она это выдерживала и подстраивалась. Я долго не мог успокоиться. В какой-то момент ослепленный достал помаду, которую всё-таки принес. Мы были мокрыми, беспардонно мокрыми. Пот лился градом, мы воняли потом и влагой, что впитался в простыни, сделав их неприятно сырыми. Красная линия проведенная моей рукой, заклеймила её нижнюю губу выйдя за пределы уголка рта. В моих глазах она была похода на богиню, не меньше. Её изможденное моим насилием лицо, едва видимый взгляд темных глаз из-за высоко вздернутого подбородка… и эта красная линия, которую я пересек впившись в её губы, слизывая эту помаду, пачкая в ней свою звериную пасть. Мои губы покраснели, следы коснулись и подбородка. Мы целовались на руинах красной линии, что отпечаталась на нашей коже. И трахали, пока вконец не выдохлись в этой тесной темной комнатушке, куда по её же словам она приходила, чтобы послушать шепот своего ада…

***

Её грудь прижималась к моему плечу. По ритму её дыхания я понимал, что она давно не спит. возможно даже до моего пробуждения. — Как тебя зовут? — с безмолвной эмоцией спросил я. — Изабелла, — ответила она не открывая глаз. — Это псевдоним? — Да. — В честь кого-то? — Да, — ответила она и продолжила: — Екатерины Арагонской. Мои брови слегка нахурились. — Подожди, — не понял я, — её же звали Каталина. Изабеллой была её мать. — Да, — согласилась она и добавила: — Не ожидала, что ты оказывается не неуч. — Может в табеле и да, но для себя я читал и выучил больше, чем рассказал на экзаменах. — Подростковый бунт? — В какой-то мере. Просто мне было неприятно сталкиваться с какой-то информацией лишь по причине того, что это было частью школьной программы и это нужно было потом пересказывать. Оно, знаешь… обесценивает твой естественный интерес к изучению. Поэтому я знал что всё, что бы я ни прочитал или выучил, я не стану пересказывать на экзаменах. Я учился для себя а не для гребаного табеля успеваемости. Так почему Изабелла? — Потому что в итоге Екатерина, — лениво ответила Изабелла. — Потому что думала, что буду сильной женщиной с личными победами, в числе которых дети и муж, а в итоге стала женщиной, потерпевшей крах своей силы. Как Екатерина. — У тебя… — я не знал, могу ли это озвучить, — есть ребенок? И… бросил муж? — Я же говорила, что когда-то считали, что с меня будет толк, — улыбнулась она. — Но в итоге попалась на сладкие речи о вечном. Родила ребенка… и тут же была отвергнута. Учебу больше продолжать не могла, ведь ребенок и личный рост — дела несовместимы… поэтому пришлось выбрать что-то одно. Отсюда и псевдоним, ведь для такой работы он необходим. — А где твой ребенок? — У моей матери. Я не видела мою девочку… уже три года. — Почему? — Банально — мне стыдно. Не хочу смотреть ей в глаза глазами, которые каждый день видят то, что видят. Не хочу обнимать её запачканными руками. Не хочу целовать её губами, погруженными в грязь. На самом деле я бы предпочла, чтобы она и вовсе не знала о моем существовании, но мама настаивает. Говорит, ребенок должен знать, что у него есть родитель, пусть даже далеко, пусть даже без возможности встретится. Говорит, раз не можешь быть солнцем над её головой, то будь хотя бы путеводной звездой. пусть твой образ будет символом, с которым она свяжет свою любовь и свои мечты. Только так падшую звезду можно сделать несущей — через ложь, за которой скрывается правда. Я не хочу чтобы она знала чем занимается её мама, и уже тем более что это из-за или ради неё. Ведь это не так. Мой путь… протоптан ненавистью и горькой обидой. И так уж совпало, что этот путь серьезно решает финансовый вопрос. Её история была краткой, но содержательной. В этом небольшом монологе Изабелла поведала мне огромную пропасть своей души, ведь я понял что именно и на самом деле она мне говорила. Уже прошло столько лет… и еще пройдет… но боль всё так же сильна — Изабелла не бросит этот образ жизни. Путь ненависти… пусть обиды. Рана, которая не заживает. Она шла по жизни, стремясь побеждать… а в итоге проиграла. Это нелегко пережить, когда твою душу раздавливают. — В итоге история стара как мир, — вздохнул я. Я знал что Изабелле не нужна жалость или утешение. Её кожа давно стала слишком твердой и прочной. Вместо жалости она бы предпочла, чтобы в эту кожу вонзили зубы, тем самым обнажив глубину уже собственных ран, которые этот укус дал бы обнаружить. — Все мужики сволочи. — Как и бабы — дуры. — И потому они сволочи, что бабы — дуры. Легко пользуются. Женщины тоже. — Даже еще хуже, — засмеялась она. — Ты не представляешь, сколько самовлюбленных бизнесменов я поставила на колени между своих ног. Мне это нравится — когда они делают то, к чему обычно принуждают женщин. Мужчина на коленях — это кадр, который возбуждает куда больше. — Да… — медленно протянул я. Мой взгляд затянуло поволокой. — Возбуждает… Я видел, что мне мерещилось. Видел… на коленях себя. Свой взгляд, поднятый вверх. Свой язык, облизнувший ширинку на дорогих узких брюках. Свои зубы, опускающие металлический язычок. Его член ложится мне на лицо и вскоре падает в мой рот. Я медленно сосу, смотря ему в глаза. Я унижен, я стою на коленях и сосу член взрослого самодостаточного и очень богатого дядьки… и очень хочу, чтобы его оргазм забрызнал мне лицо, заставив закрыть глаза. — Ты его любишь? — спросила Изабелла. Я поднял опущенные веки. — Это не вопрос любви. — А… — коротко протянула она. — Ты хочешь его? — Не знаю. — Тогда, — её тело слегка шевельнулось, слегка, так аккуратно, чтобы не потревожить. — Ты жаждешь его? Мне она нравилась. Мой член снова встал. Мне нравились умные женщины, с ними было приятно спать. Быть понимающими друг друга друзьями и трахаться, выплескивая накопленные тревоги — это мне нравилось. По той же причине я спал и с Джессикой. Она меня… понимала. Хотя лично я не понял того фейерверка эмоций, который она устроила в момент нашего расставания, ведь я думал, что ей никак не может прийти в голову, что между нами могут быть отношения. отношения — это не о статусе психологического союза, когда поверхностное меняется на более глубокое. Но к этому нужно было прийти, а не искусственно сымитировать. Изабелла была понимающей. Проницательной, я бы выразился так. Она прекрасно поняла, для чего я ищу с ней встречи. Она знала… что через неё я ищу встречи с ним. Он трахал её… и через неё я трахался с ним. Он был в ней… и через неё я стремился к нему. Его запах остался на ней… и я его слизывал, поглощая в свое тело. Призрак Сяо Синчэня оставался на ней… и я погнался за этим призраком, как сумасшедший, потому что… жаждал этого человека. Как… кожу, в которой хотел бы быть. Успешный, самодостаточный мужчина, а не сломанный мальчик, как я. Я хотел эту кожу, ведь сам не был способен слепить из себя то, что хотел бы видеть. Но только ли кожу я желал? И Изабелла это поняла. И мою недосказанную ложь тоже. — Я не могу в себе разобраться, — сказал я. — Я не гей и к мужчинам никогда ничего не испытывал, кроме скуки или опасения. А с ним… я будто впадаю в бред. Этот человек… будто источает токи, которые притягивают меня, как магнитом. Я жажду… притянуться к самой воронке, даже если она меня… уничтожит. Изабелла молчала. Потом начала шевелиться. Засунув руку куда-то в кровать вытащила оттуда стеклянную бутылку колы. Сбив крышку об выступ в стене она села и прислонившись стеной к стенке начала пить. Один глоток, второй… удивительно но в своем рту я ощутил сладко-пузырчатый вкус колы. — Ты ненавидишь себя, да? — словно бы и не вопрос, но всё равно не утверждение. — Раны на твоей руке говорят лучше любых слов. Да уж, эти шрамы не скрыть. — Иногда мне кажется, что я был лишен выбора изначально. Моя судьба — это ненавидеть себя. Потому что у меня не было сил сделать из себя то, что я хотел бы видеть. — И ты видишь это в нем? — Я вижу и куда больше, — нахмурился я. — Но не понимаю этого. Знаю только, что меня жутко притягивает этот человек… и что не один раз я видел, как раздвигаю перед ним ноги, даже если причина этому просто подставиться для снятия напряжения. Чувствую, что был бы согласен и на это, лишь бы он только взял меня, сделал своим. Изабелла смотрела на меня. — Ты прекрасно знаешь, во что ввязываешься, — сказал она и вытянув руку над моим животом наклонила бутылку с колой. — И что внутри человека, к которому тебя так тянет, раскинулась черная бездна, у которой нет дна. Ты уже знаешь, что она неизлечима и что если приблизишься… она уничтожит тебя. Изабелла провела с Сяо Синчэнем две ночи. У меня не было причин опровергать её слова. Однако детали тех ночей так и остались невысказанными между нами. Изабелла вылила на меня часть колы, жидкость задела мой член, который она, заправив за ухо прядь волос, взяла в свой рот. начав медленно но плотно сосать, низко опуская губы и потом до самого кончика из поднимая. Я лежал, чувствуя, как дофаминовые наркотики оживают в моей крови и потихоньку морочат мне голову, затуманивая разум и глаза. Бездна, да? Тот самый тип людей, внутри которых… ад и этот ад невозможно превозмочь. Я интуитивно это ощутил с самой первой нашей встречи. Что его ад куда страшнее моего. Это ощутила и Изабелла. Но её ад отличался. Вместо того, чтобы нести его в себе, она стала им… чтобы тем самым освободить то, к чему этот ад никогда бы не прикоснулся. Её дочь звали Адой… точно так же звали и Изабеллу. Рай звали Адом… как же лихо Изабелла скрутила яйца своему горю. Она перенесла свою душу в дочь, чтобы та жила через неё. А в теле оставила настоящий ад… и ушла, далеко-далеко. Эта женщина победила саму суть боли. А Синчэнь… победил? Или его душа… была в аду?