Уйми мою бурю

      Эллиот открыл глаза. Но лучше бы вообще этого не делал. Лучше бы не занимался бесполезными вещами. Лучше бы не приставал к одному очень упёртому полукровке людям. Лучше бы никогда не влюблялся.       Было ранее утро, а Эллиот уже чувствовал груз недельной усталости. Он заранее знал, что сегодня ждёт: очередной серый день в академии, нудные лекции, нерешаемые практические задания, пресная еда, испорченная погода, бесконечная болтовня друзей, куча непрочитанных Адамом сообщений. Как всегда. Нет-нет, Эллиот любит своих друзей, любит слушать их увлечённые рассказы, влюблённые речи о партнёрах… Утомляет. Как же утомляет собственная влюблённость.

Как же Эллиот хочет разрушить весь мир.

      Кофе грязным пятном растекается по ослепительно белой рубашке. Зубы протяжно скрипят. Эллиот пытается сделать ровный вдох. Кожу покалывает. Хочется дёрнуться от источника жжения, но некуда — из собственной кожи не выпрыгнешь. Эллиот сжимает и швыряет бумажный стаканчик куда подальше. На экологию сейчас насрать. Похуй.       Эллиот набирает сообщение Оливеру с просьбой захватить ему чистую рубашку. Оливер, как настоящий друг, без вопросов обещает сделать всё в лучшем виде. Эллиот вздыхает. Он видит в воображении, как новообразовавшийся ожог красным пятном выделяется на груди, чувствует, как тот стягивает кожу.       Одна галочка. Не прочитал. Как обычно. Как же Эллиот заебался.       Эллиот пытается улыбаться в ответ на заинтересованные взгляды прохожих, улыбаться валящимся неудачам, улыбаться своей и не своей твердолобости, просто пытается улыбаться. Улыбаться. Улыбаться Улыбаться. И пусть окружающие восторгаются очаровательной улыбкой, Эллиот ей недоволен. Эллиоту она противна. Эллиот хочет содрать её — такую фальшивую и бессмысленную — с лица.

***

      Эллиот готов лезть на стены, но не сидеть на пролетающих мимо ушей занятиях. Эллиот просто хотел увидеть ответное сообщение — Адам же прочитал. Там же стоят заветные две галочки! Ему что, так сложно написать пару слов?! Даже привычное, в какой-то степени родное, «заебал плевать».       Эллиот всего-навсего хочет внимания. Или хотел. Сейчас как-то не особо чего-то хочется. Устал хотеть. Устал ждать. Устал надеяться. Устал пытаться. Устал.       Противный звонок эхом отдавался где-то на краю сознания. Вот бы телепортироваться домой, на кухню, поближе к чашечке коньяка чая и забыться.       Но рядом материализуются друзья, которые бессовестно отрывают Эллиота от собственных мыслей, создавая отсрочку для эмоционального выплеска. Они — та последняя опора, на которой стоит эмоциональная стабильность Эллиота, но даже эта опора изнашивается, даже она уже не выдерживает тонны груза. Он бы хотел открыться им, почувствовать их поддержку, раствориться в объятиях, провести совместный день за просмотром фильмов и жалования на жестокость любви. Но Эллиот понимал, что так просто ничего не решить, а нагружать дорогих людей своими сокровенными, самыми тяжёлыми и беспроглядный мыслями не хотелось, не хотелось, чтобы они видели такую сторону его личности. Не того светлого Эллиота, а кого-то намного более ужасного и отвратительного.       Эллиот позволяет себя вести, продолжает улыбаться, по привычки вставляет нужные фразочки, интуитивно подбирает, какую эмоцию нужно показать на то или иное высказывание, машинально пережёвывает пищу. Бездумно проживает очередной день.

***

      Эллиот уже было взбодрился — такой долгожданный особый звук оповещения, поставленный только на одного конкретного человека, прозвенел. Но радость была недолгой. Адам не ответил. Зато выставил фото с подписью.

«приятно иногда расслабиться в баре с неплохой компанией»

      Положив руку на плечо Адама, стоял какой-то отвратительно яркий человек. Совершенно не вязавшийся с образом Адама. Слишком рыжие волосы. Слишком болотная рубашка. Слишком широкая улыбка. И это твоя приятная компания, Адам?       Тебе с ними лучше? С ними ты предпочтёшь провести время, а не со мной? Их ты выберешь, если захочешь открыться? С ним будешь встречаться? Его подпускать к себе? Его обнимать? Его целовать? Его…       Если бы эта фотография была физическая, Эллиот поджог её, или разорвал на куски, или отправил в небытие тёмной материи, или использовал в качестве мишени, или отнёс гадалке для порчи. Вариантов уйма. А реализации никакой.       Сердце скребли шипы от колец Адама. Было больно. Слишком больно. Эллиот устал слишком болеть. Эллиот устал чувствовать что-то ко всему, относящемуся к Адаму.       Глаза начало предательски щипать. Бесило. Бесило собственное неравнодушие. Бесило бессилие против собственных чувств.       Эллиот просто влюблённый дурак. Влюблённый беспамятно. Неконтролируемо. И в кого? В самого неподходящего человека. Того, кто отказывается от самого существования любви, тем более возможности влюбиться в кого-то.       Когда это произошло? Когда случилось нечто абсурдное? Когда шутка вышла из-под контроля? Когда обычное развлечение, скрашивание скучного вечера привело к безнадёжному исходу?       Эллиот рассмеялся. Рассмеялся над глупым влюблённым мальчишкой.       Смех перерастал в неконтролируемый хохот. Дышать становилось труднее. Лёгкие выворачивало. Но Эллиот не мог остановиться. Глаза слезились, но не от грусти. Ему было весело. Тошнотворно весело.       Последние капли чувств высвобождались вместе с последними звуками хохота. На кухне наступила тишина. Она уже не давила. Ничего уже не давило. Эллиот слишком устал, чтобы теперь его что-то волновало.       Взгляд упал на соблазнительно висящий кухонный нож. Его стальной цвет, элегантная форма не могли не обратить на себя внимание. А удобная рукоять так и манила взять себя.       Глаза затянула пелена. Изящная рука взяла не менее изящное оружие. Убийственное сочетание красоты. — Далтон, скажи водителю, чтоб сейчас же довёз меня до Запретных земель. Отцу ни слова. — Конечно, юный хозяин.

***

      Тёмная материя внутри тела бурлила, текла так привычно, будто родная кровь по венам. Так как никогда раньше. Эллиот никогда ещё так легко не управлял материей, никогда ещё не чувствовал, что мог творить всё что угодно.       За спиной раскрылись самые настоящие крылья, затягивающего чёрного цвета, формой, напоминающей крылья летучих мышей. Демон. Самый настоящий демонёнок. Соблазнитель. Соблазнительно красивый. Внутренне пустой.       Воздух рассекался острыми краями крыльев. Фигура в небе стремительно приближалась к цели. Бездонные глаза Эллиота смотрели на мелькающие виды бедных улиц.       Низший безмятежно прогуливался между полуразваливающихся гаражей, насвистывая какую-то мелодию. Эллиот издалека заприметил его огненно-рыжие волосы и тёмно-зелёную рубашку, так хорошо отпечатавшиеся в памяти. Не успел переодеться. Эллиоту же лучше. Бедному низшему — хуже.       С грохотом, совсем не заботясь о сохранности окружающего пространства и всего, что находилось в нём, Эллиот приземлился на землю. Ударной волной ничего не подозревающего мужчину отбросило вперёд. Где-то вдалеке засигналили машины. Низший, взбешенный своим не самым удобным падением, рявкнул: — Кто это, блядь, такой смелый?       Больше он ничего не успел сказать, потеряв дар речи от увиденного. Демон-каратель стоял перед ним. Огромные расправленные крылья, растрёпанные длинные волосы, укрывающие плечи, белая рубашка с кружевными жабо и манжетами, дополненная вкраплениями красных бусин крови. Но самыми устрашающими были глаза. Глаза, лишённые и тени эмоций. Глаза, способные заледенить душу. — Адам Шерр. Это имя что-то напоминает? — таким же ледяным, как и взгляд, голосом спросил предвестник смерти. от — Кто, на хуй? — Адам. Адам Шерр. — Его имя жгло язык, разливалось горечью во рту, вызывало рвотные позывы. — Первый раз слышу. Если этот еблан тебе чем-то насолил, то я тебе не помощник! Поищи в другом месте, — говорил низший, задом отходя всё дальше и дальше от пугающего незнакомца. — Стой.       Эллиот не повысил голос, не добавлял в него напора, но одним словом пристопорил мужчину к асфальту. — Не нужно лгать. Это только замедлит процесс. Поверь: ты не захочешь растягивать его. — Но я не знаю никого с этим именем, — продолжал стоять на своём низший, дрожа не только голосом, но и коленями. — Видимо, кому-то алкоголь память отшиб. Вы с ним ночью в баре хорошо повеселились. Как он тебе? — Сталь в голосе резала и без ножа. Мужчина чувствовал, будто к горлу представили лезвие. Одно неверное слово — и оно будет перерезано. — А, ты про этого Адама. Не знал его фамилии. — Ближе к делу. — Не знаю, о чём ты, но мы встретились в баре буквально на полчаса и разошлись. Понятия не имею, куда он ушёл, — он поднял руки в примирительном жесте.       Попытка уйти осталось незамеченной — ноги обвил холод. Низший медленно опустил голову и увидел, как чудовищные щупальца какого-то тёмного дыма обвили его лодыжки. Двигать ногами он больше не мог. — Я спросил: как он тебе? — Не было у нас с ним ничего! — в отчаянии закричал мужчина, холодея от тянущихся всё выше и выше щупалец. — Это уже не имеет значения. Ты касался его. Он позволял тебе прикасаться.       Тёмная материя сжала ноги в своих тисках и резко скрутила их. До Эллиота донёсся хруст человеческих костей, а затем — оглушительный крик. Низший извивался, тянулся руками к безвозвратно покалеченным конечностям, одёргивал их и надрывно орал. Но ни один звук не заставил Эллиота дрогнуть.       Сталь кухонного ножа блеснула в свете заката. Шаг. Ещё один. И ещё. Эллиот подходил ближе.       Не обращая внимания на боль другого человека, он наступил на бедро, потом на другое. Когда низший попытался скинуть с себя демона, Эллиот материей приковал того к асфальту. Не сбежать.       Пути назад нет.       Его не было уже очень давно.       Острый нож остановился прямо над сердцем бедолаги, угрожая вонзиться в плоть в любую секунду.       Эллиот ждал. Ждал, пока что-то кто-то остановит его. Но ничего не случилось.       Последний крик. Последний удар сердца. Только последний вздох.       Первая жертва. Первое убийство. Первый шаг в бездну.       Эллиот встал, тряхнул ножом, чтобы убрать кровь, осмотрелся вокруг, засмотрелся на катящееся к закату солнце. Такое же обманчиво приветливое, как он сам. А на деле — пожирающее своим пламенем, сжигающее неугодных.       Было глупо надеяться, что никто в округе не услышит душераздирающие крики, не придёт из любопытства посмотреть на очередного неудачника, которого настигла смерть. Своеобразное развлечение местных.       Эллиот не желал сталкиваться с бесполезной для его планов кучкой отбросов. Поэтому он собирался уйти. Но был остановлен. Остановлен тем единственным возможным способом. — Ебать! Дженсона грохнули. Вот Адам посмеётся! — говоривший, сам того не осознавая, подписал себе смертный приговор.       Эллиот слишком резко развернулся. А ведь, приди они на несколько секунд позже, демон скрылся бы за поворотом, не услышал бы их грязные речи и не вынес бы смертный приговор. Но для группы низших и полукровок, появившихся так не вовремя, удача повернулась задом.       Один из пришедших тоже обратил внимание на странного чистокровку. Во-первых, это чистокровка. Во-вторых, в таком месте. В-третьих а правильнее во-первых, у него крылья. В-четвёртых, он с ножом. В-пятых, с кровавым ножом. Два и два складывать умели все в Запретных землях, а уж читать убийственные намерения и подавно.       От этого чистокровки так и разило смертью.       По спине парня, заметившего демона, пробежал холодок. Он привлёк внимание всех и указал на выбивающуюся в данной местности фигуру.       Все резко замолчали. А Эллиот наоборот — заговорил: — Вы сказали: «Адам»? Адам Шерр имеется в виду? — А на хуя тебе эта информация, щёгольский косплеер? Или как там у вас эти наряжания называются? — Вы знаете Адама Шерра? — безэмоционально повторил Эллиот, заставляя толпу из десяти-пятнадцати человек напрячься. — Почему я должен тебе отвечать? — Потому что я спросил. — А я не хочу. — Я спрашивал не только тебя.       У слушающих диалог выступил холодный пот. Эллиот одарил их взглядом ледяных глаз. Лучше бы не одаривал, честное слово. Дар речи пропал у каждого. Все инстинкты, приобретённые за жизнь, проведённую в Запретных землях, так и кричали об опасности. Умоляли бегать как можно дальше. Если, конечно, они хотели выжить. — Люди добрые, не скажете ли, знакомы вы с Адамом Шерром или нет?       Его фальшивая вежливость только добавляла нотки животного ужаса к и без того бушующему страху. Половина людей сорвалась на бег. Эллиот ждал ответа. Тогда вторая половина последовала примеру первой. Эллиот выдохнул. И расправил крылья.       Ужас, летящий на крыльях ночи, настиг их на открытом пространстве — другого пути, увы, из лабиринтов тех мест не было. Эллиот приземлился, встряхнул крылья и снова уставился на тупых жителей Запретных земель, которые не могут ответить на простой вопрос.       Бег помог им освежить головы и придумать план, на случай, если их догонят. Примитивнейший план — бить первыми. Окружать и нападать. Что может сделать один чистокровный против толпы полукровок и низших, закалённых в постоянных боях за выживание? Правильно, ничего. Так казалось им. Возможно, так бы и было. Если бы чистокровкой был не Эллиот. Но, к несчастью, именно Эллиот Лафар сейчас стоял перед ними. У кого-то просто неудачный день. Последний.       Эллиот выставил руку с ножом вперёд и в очередной раз спросил: — Вы знакомы с Адамом Шерром? Это последний раз. — Иди ты на хуй, Адам Шерр! Какого мы должны трястись перед каким-то чистокровным сопляком из-за этого мудака? — выкрикнул в сердцах самый отчаянный. — Хорошо. Я принимаю этот ответ, как да.       Как только последнее слово было сказано, началась заварушка. Тёмная материя потянулась со всех сторон. Полукровки, кто мог хоть как-то использовать силы, пытались отбиться и захватить Эллиота, который отметил для себя, что их владение не на таком уж и низком уровне, как это принято считать. Но всё равно недостаточно. Слишком мало. Но будет скучно не давать никому подойти. Поэтому Эллиот намеренно пропускал противников.       Которые опьянённые своей надеждой кидались на Эллиота с разным видом оружия. Пули отталкивала тёмная материя, а от всяких режущих предметов уклониться не составляло труда. Эллиот порой хотел рассмеяться: слишком забавно было наблюдать за их тщетными попытками, за их импровизированным оружием — разбитыми бутылками, осколками зеркал, отрезками труб и прочим.       Эллиот ласкал всех щупальцами из материи, укрывал крыльями и щекотал ножом. Но почему-то людям это не нравилось. Они кричали, убегали, пытались причинить ему боль, поранить, убить. Так несправедливо.       Кровь покрывала все участки тела Эллиота. Стоны боли прочно засели у него в ушах. Мягкость оторванной человеческой плоти держалась в ощущениях на кончиках пальцев. Нож норовил выскользнуть из рук. Тошнотворный запах пропитал всю округу. Эллиот не смотрел под ноги, наступал на чьи-то черепа — оголённые и с остатками скальпа — и давил их. Последние выжившие пытались — насколько это было реально делать с отсутствием каких-то частей тела — бежать. Бежать из их персонального Ада. Бежать от Демона.       Демон шёл медленно, вальяжно, издевательски — будто насмехался над жертвами.       Один бедолага споткнулся о кость недавнего товарища — на ней ещё не остыли куски мяса — и упал прямо в смесь земли, человеческих внутренностей и остатков чьей-то бывшей одежды. Демон направлялся прямо на него. Рука низшего скользила — опереться не получалось. Смерть дышала в спину. Демон сел на него, двумя руками обхватил нож и принялся со всей силы вгонять оружие в грудь глубже и глубже, он повторял это из раза в раз, из раза в раз, даже после того, как искра жизни покинула тело.       Крови становилось больше. Ей можно было заполнить большой аквариум. Правда, ни одна рыбка не согласилась в таком жить, так что нецелесообразно собирать её в аквариум. Можно перелить в небольшую бочку. Но опять же — зачем? Зачем вообще сливать кровь этих отбросов куда-то?       Пока Эллиот размышлял о насущной проблеме, живые люди в пределах досягаемости закончились.       Наступила тишина. Ни одного крика о помощи, о пощаде, ни одного причитания на свою несправедливую судьбу, ни одного стона боли. Мёртвая тишина.       Эллиот остался один.

***

— Кэм, ты сказал что? — Адам не верил в правдивость услышанного. Он скорее поверил бы, что Эллиот сговорился с Кэмероном, чтоб последний одурачил его.       Но, увы, голос Кэмерона был слишком напуганным. Слишком не верящим. Кэмерон сам отказывался признавать действительность реальной. — Адам, чёрт побери, не время упираться! Там Эллиот дерётся с какой-то бандой. Если б не видел собственными глазами — ни за что бы не поверил. — Что ты мне предлагаешь? — А я на кой чёрт знаю? Это же у вас с ним мутки, ты знаешь, как его успокаивать. — Нет у нас ни… — Блядь, Адам! Если мистер Эн или кто-то пострашнее узнает, ему спокойно не жить.       Адам вздыхает. Он отказывается верить. Отказывается принимать. Отказывается. Вечно отказывается. Это слово прочно засело в мозгах, пропитало мысли полностью.       Но есть ли смысл отказываться, когда всё зашло так далеко? Когда Адам ждёт уведомлений на телефоне? Ждёт, когда Эллиот завалит сообщениями? Когда будет предлагать странные занятия? Когда будет привносить непривычные вещи в его жизнь? Стоит ли отказываться, когда он каждый день ждёт Эллиота? — Понял. Скоро буду.       Пути назад нет.

***

      Адам был растерян. По-настоящему растерян. Впервые за очень долгое время. Он совсем не понимал, как так произошло. Это он, а не Эллиот должен тонуть в этой грязи. Он, а не Эллиот должен марать руки чужой кровью. Он, а не Эллиот должен вымещать гнев на других. От него, а не от Эллиота должны страдать люди. Это Адам вечно причиняет другим боль — не Эллиот. Это Адам причиняет боль Эллиоту.       Эллиот стоял посреди жуткого месива крови, грязи, кучи трупов или того, что от них осталось. Стоял, сложив чёрные крылья за спиной. Стоял, сложив губы в сумасшедший оскал. Глаза не выражали ничего. Но где-то в их глубине скрывалась вселенская усталость. Усталость от эмоций.       Адам, несмотря на произошедшее, по-прежнему видел перед собой ангела. Ни жуткие, будто сотканные из чёрной трясины, крылья, ни пятна крови, расположенные на лице и одежде юноши, ни нож в руке — ничто не мешало Адаму видеть сияющего — пусть и очень-очень тускло — ангела. Ангела, привносившего в его жизнь солнечные лучи, залечивающего раны, уставшего от несправедливого отношения к себе, жаждущего внимания. Его ангела. Такого не подходящего под библейские каноны, но полностью соответствующего канонам адамовского ангела.       Эллиот дрожал. Тело не выдерживало одновременно психологическую и физическую нагрузки, которые сейчас было напряжены до предела.       Адам медленно, но уверенно подходил ближе. Он до сих пор до конца не понимал, что бы мог сделать для Эллиота. Действовать приходилось интуитивно — и Адам поддался своим ощущениям.       Под подошвами ботинок хрустели осколки стекла, мешались куски плоти и ошмётки одежды, кое-где даже приглядывались части костей. Вонь стояла отвратительная. Но ничто не могло заставить Адама бежать из этого напоминающего ад места. Никто.       Руки обвили дрожащую талию и крепко стиснули. Адам прижался к спине, кажущейся сейчас ещё более хрупкой чем обычно. Ведь Эллиот сейчас полностью обнажился — все потаённые чувства, желания и эмоции вырвались наружу. Обнажённый, ничем не прикрытый, уязвимый. Адам его укрыл. Укрыл собой. Своими истинными чувствами. Он уткнулся Эллиоту в плечо. Хаотичные мысли никак не могли сформироваться в слова, поэтому он решил пока просто помолчать. Тело в объятиях шевельнулось, или даже — пошатнулось, потрясённое. Дыхание сбилось. Кажется, Эллиот понемногу приходил в сознание. Адам стал отстраняться. Тогда тело ещё больше вздрогнуло и попыталось вжаться в чужое родное тепло. Но Адам одной только фразой выветрил страх: «я не уйду». Эллиот размяк и остался неподвижно стоять.       Адам, как куклу, развернул на себя парня, обхватил руками лицо и всмотрелся в глаза. Маленький огонёк узнавания тлел в глубине. От близости человеческого тепла он начинал разгораться. Адам ладонями и рукавами стирал кровь с лица. Такую неуместную, портящую бесценное произведение искусства, оставляющую неправильные следы. На этом фарфоре можно оставлять только следы любви — поцелуи.       С каждой секундой Эллиот оживал ощутимее и ощутимее. Он подбирался к Адаму ещё ближе, чуть ли не вжимаясь в его грудь, хватался за края одежды и быстро-быстро моргал, боясь поверить в реальность происходящего. Адам не знал, что говорить. Он приводил причёску — или точнее то, что от неё осталось, — в порядок: вытаскивал застрявшие листочки, кусочки засохшей крови, распутывал колтуны и просто гладил золотистый шёлк. — Всё хорошо. — Глупо — ой, как глупо — же это звучало. Как неуместно и неправильно.       Но Эллиот вернулся. Эллиот полностью пришёл в себя. Осознание вскружило голову, картинки произошедших событий градом обрушились на него. Глаза блеснули — в уголках начали образовываться слёзы. Губы задрожали. Адам мягко надавил на его затылок и прижал к своему плечу, не убирая руки и начиная успокаивающе поглаживать. Тут же возникшие всхлипы заглушались. Ткань безнадёжно промокала — но это было последнее, о чём мог волноваться Адам.       Эллиот отчаянно вцепился в спину, царапая через ткань сломанными ногтями. Он рыдал, кричал в чужое родное плечо, пытался что-то сказать, но язык предательски заплетался. Адам просто стоял, сжимая своего ангела, гладил голову, спину, плечи, пытаясь выразить немую поддержку. Он рядом. Для Эллиота сейчас это было самым главным. Адам находится с ним. Не где-то там, на краю Запретных земель, где Эллиот не мог до него дотянуться. Не где-то там, за стеной своей отрешённости, отторжения Эллиота. Нет, Адам находился впервые так близко. В пределах досягаемости. Не физической. Эллиот в первый раз за всё время, что они знакомы, почувствовал, что может коснуться чувств Адама, настоящих, не прикрытых слоями брони. Такого уязвлённого.       Они оба стояли с голыми душами друг перед другом. Впервые. Эллиот даже бы посмеялся над ситуацией, в которой они это наконец сделали, если бы не был смертельно измотан.       Грязный, в оборванной одежде, с чёрными от земли ногтями, растрёпанной головой, мертвецкой бледностью, болезненной худобой, опухшими от слёз глазами, искусанными до корочек губами — в самом что ни на есть не презентабельном, не подходящем для предстания перед человеком, в которого безумно влюблён, виде Эллиот находился перед внимательно наблюдающими за ним глазами Адама. Адама, смотрящего с такой нежностью, которую Эллиот никогда ещё в жизни не видел. Эллиот поклянётся всем, что в этой жизни никто никогда не смотрел на него так же любяще. На него, такого отвратительного, совершившего аморальные поступки, противно пахнущего и слабого. — Пойдём домой. — Это куда? — Там, где мы. — Тогда я уже дома.       Эллиот уткнулся носом в шею, от которой ещё слышались далёкие нотки парфюма, сейчас перемешанного с кучей безобразных запахов, витавших вокруг. Он вслушивался в чужой родной стук сердца и забывал обо всём — таком малозначимом, не волнующем в данный момент. Здесь и сейчас был только Адам. Адам и сам Эллиот. И никого и ничего больше.