Ради чего ты встанешь посреди ночи?

Нажми на единицу. Две минуты тридцать секунд — тебе не нужно трястись возле фритюра и ждать, пока белые бруски станут золотистого цвета, ведь всё давно доведено до автоматизма. Нажми на двойку. Три минуты тридцать секунд. Даже если ты через минуту потрясëшь корзину с оранжевыми дольками, они всё равно будут слипшимися и тебе в любом случае придётся водить железными щипцами по айдахо, лишь бы принявший форму параллелепипеда картофель распался на самостоятельные единицы. На тройку не нажимай. С обеих сторон фритюра на этих кнопках ничего нет, но он по ошибке нажимал, пока был на стажировке — и действительно, ничего не происходило. Четвёрка — котлеты, которые обязательно должны быть в тепловом как приготовятся, ведь эти котлеты потом оказываются между булок, а после попадают в пакеты жлобов, которые пожалели сто рублей и не купили себе что-либо нормальное. Те самые жлобы постоянно качают права, выдвигая слишком много требований, и Антон, который никогда не приблизится к стандартам этих требований, с уверенностью готов сказать: каждый день в семь утра он просыпается только ради них. Если фритюр нужно фильтровать, а отсек всего один, то они просто опускают корзину с наггетсами в масло и засекают две с половиной минуты — Антон ненавидит наггетсы, он давно уже не смотрит в сторону полуфабрикатов в магазине, исключая замороженную чебупиццу или хотстеры. Он не помнит когда последний раз нормально питался. Нормально — в смысле ел из тарелки, как все приличные люди, дул на горячую еду, которая соком брызгала на дёсна и обжигала, а не пытался за пять минут проглотить разом даже для его рта большой твистер, словно собака давясь им, лишь бы за ещё десять минут успеть и покурить, и пописать, и посидеть на тумбочке в раздевалке, ибо на обед он сможет уйти лишь часа через четыре, как и присесть. —Заказ 324! Антон ненавидит заказы с приложения, ибо гости никогда не забирают эти заказы сразу — приходится ждать пять, а то и двадцать минут, лишь бы какая-нибудь пизда, работающая в этом торговом центре, оторвала свою жопу от удобного стула и сделала несколько шагов до этой жральни, забрав свой остывший американо, по вкусу напоминающий трижды перемолотую и зажаренную жабу. На его крик, естественно, никто не откликается, и ни одна живая душа, которых в этом зале навалом, не поднимает своего недовольного взгляда. И слава богу, он хоть может глаза закатить, аки показатель крайней степени заёбанности, и продолжить разгребать запару, которую, как обычно говорит Ира, сам же себе и устроил. Ира вообще странная. У неё закончена магистратура, она долгое время встречалась с военным, чтоб почти родить от него ребёнка и «удачно», как ей казалось по малолетству выйти замуж, но в общепите она работает всю свою сознательную жизнь — как в 16 устроилась, так и дослужилась за 12 лет до директора, временами вынося мозги своим подопечным в попытках сделать нереальное. Антон даже отчасти ей завидует — он бы тоже был не прочь выскочить за военного, даже пупса родить ему не отказал бы, лишь бы не открывать каждый божий день свои глаза в половину седьмого и с горящей жопой не нестись до трамвая, забыв про базовые потребности в виде курения, туалета, завтрака и мытья своей горящей жопы. С последней одиночной пьянки у него до сих пор не намыта посуда, хотя та состоялась почти месяц назад, в день его единственного выходного. Поэтому Шастун перешёл на пластиковые вилки, бумажные тарелки и бутылированную воду — такие же одноразовые, как и его сердце, что скоро не выдержит и оторвёт от себя тромб, свалив молодого парня замертво. —Молодой человек! Что вы мне положили?! Я же у вас спросила, сколько времени прошло с момента приготовления нагесов, и что вы мне ответили? У меня ребёнок не стал есть эти сухари, вы бы сами стали их грызть?! Я к кому обращаюсь? И опять эти ебучие наггетсы, от которых у Антона начинает дёргаться глаз и дрожать руки. Есть синдром офицерской фуражки, а есть синдром наггетсов, и они равносильны друг другу, ибо стоит тусклым зелёным глазам Шастуна увидеть числа «6», «9», «18», его сразу бросает в жар и панику. —В чëм дело? —старается выдавить кривое подобие улыбки, вспоминая LAST, на секунду задумываясь, а какой здесь, нахуй, LAST, — здесь сразу же менеджера надо звать, чтоб разбирался с агрессивным гостем, ибо это не в интересах и психологической безопасности кассиров. Но когда на стойку прилетает мятая коробка, края которой загибаются внутрь, Антон, стискивая зубы, вспоминает, что этап менеджера у него давно пройден. Он почти что бог в этом исчадье ада, практически дослужившийся до звания Иры — ему всего-лишь то нужно подождать, пока у девочки кукуха окончательно слетит и она уволится, чтоб по праву и на всех основаниях занять её место. Только не хочется Антону, он бы на завод согласился пойти, вагоны разгружать, затонуть на корабле, но не контактировать с людьми, каждый вечер паскудно воя в подушку в попытках выместить всю злобу, что таится в его сгнившей душе. —В чём дело?! И ты ещё спрашиваешь, в чём дело?! Да ты посмотри на эти нагесы, они же сухие! Он собирается с силами, дабы не швырнуть коробку с, видимо, наггетсами в морщинистое ебало, да так, чтоб острые углы впились в глаза старухе и выдавили их нахуй. Щурится, и обезьянка, что последнее время вообще отказывается работать, тут же наотмашь бьёт своими тарелочками по его засохшему мозгу — он узнаёт в этой старухе ту самую, которая в прошлый раз — кажется, неделю назад — возмущалась за долгое ожидание, когда у них в тепловом шкафу было 36 наггетсов, а было всего 5. Это куриное подобие пюре в панировке жарится две с половиной минуты, заказ собирается тридцать секунд, и Антон уже тогда чуть не вздёрнулся, когда пытался не развернуться и не проломить чем-нибудь тяжёлым мозг этой пизде в попытках оказаться в тишине. Ира точно не похвалит за подобное, она и так буквально вчера отчитывала за то, что пришло две жалобы на гостеприимство, и всё потому, что Антон слишком резко сказал «нет», когда его во время запары попросили с наездом подойти к кассе. Они не принимают безналичный расчёт на кассе, ведь для карточек поставили киоски и сделали приложение. Антону глубоко похуй на брендовые карты их ресторана, пробивающие 10% скидку. Он давно устал от этого и мечтает если не спиться, то как минимум дожить до выходных, каждое утро зевая себе в локоть или залипая в одну точку, словно подобным образом его мозг заработает в должном порядке, перестав вырабатывать мелатонин от любого тёмного пятна. —Я могу переделать заказ, если ваша душа успокоится от этого, но чтоб получить новое, нужно отдать старое, —спокойным, как ему кажется, голосом старается наладить контакт, ступая на уже треснувший лёд, который, очевидно, не выдержит ещё одного человека на себе — а он и так один, вокруг нет никого, лишь волны под ногами бушуют в попытках столкнуть лишний вес, что мешает выбраться недовольству. —Да забери! Переделай! Только отними три штучки, которые мы попробовали! —не унимается бабка. —Не обеднеем, —холодным и уже не слишком спокойным голосом выплёвывает Шастун. Скользит своими красными от недосыпа глазами из-под чёрной кепки, натянутой по самые брови. Лишь бы его не узнали, — как мантру повторяет парень, пусть и переехал слишком давно, чтоб кто-то из знакомых и одноразовых друзей его помнил. Он не кичится этой работой за три копейки, но этого не понимает ни один гость, сидящий в зале и уминающий свой бургер, так жадно заталкивающий его в рот, словно сейчас отберут. Антон улыбается уголком губ — если бы гости знали, что происходило утром, и тем более если бы знали, кто именно готовил мясо для бургеров, лежащее между булок, у них бы сработал рвотный рефлекс и ему бы пришлось мыть зал. Одноразовые влажные, бумажные салфетки; стаканы, случайно упавшие; крышки; пластиковые маленькие ложечки — Антон обо все обтëр свою залупу. Если бы мог. Его до сих пор греет ситуация, произошедшая, кажется, два месяца назад, когда новенькая девочка попросила подождать девушку за кассой, ибо у них была запара. Девушка и подождала минуту, а потом начала слишком громко и в грубой манере интересоваться сколько ей ещё ждать. А стажерка оказалась не промах, она спросила у него тихонечко, можно ли харкнуть в стакан и отдать вишневый милкшейк с частью её днк. Антон разрешил. Антон не знает, действительно ли стажерка харкнула в стакан, но всеми силами надеется, что да. Золотое и единственное правило общепита, распространяющееся на гостей — не ссорься с обслуживающим персоналом, иначе неизвестно с какой болячкой ты сляжешь завтра. Конечно, с той частотой, с которой они моют руки и с тем, что делать медицинскую книжку ездят аж в культурную столицу сложно подцепить что-то и тем более передать, но Антона греет мысль, что какой-нибудь жирный мужичок переблюётся вечером, так и оставшись в сомнениях от чего именно блюёт — он слипшихся пельменей, прошедших до этого пятиразовую заморозку, или от стрипс, которые до этого Антон «случайно» взял щипцами, упавшими на пол. Все сотрудники хором отвечают, что в случае приезда ROCC им поставят Красный, но не собираются делать с этим абсолютно ничего — у них не хватает сотрудников, чтоб на последнем издыхании пытаться высрать из мухи слона, да и желания нет, особенно у Антона, который закрывал до пяти утра все позиции, отпустив новичков, ведь знал, как им тяжело, по своему опыту, а через три часа беспокойного сна вышел на смену как ни в чем не бывало, собираясь на своих двоих опять отхуячить смену с открытия до закрытия. Он погружает решётку с наггетсами в раскаленное масло, нажимая на кнопку с числом 11, вынесенную под все кнопки. Устало выдыхает, поднимая глаза на экран курмена, и берёт большую коробку, сгибаясь пополам, чтоб положить три острые куриные ножки. Они только что приготовлены, поэтому есть их невозможно — весь рот обжигаешь и из-за этого не наедаешься. У Антона уже урчит живот, он хочет есть, но до двух часов, пока не придёт второй менеджер, точно вынужден терпеть. Поднимает глаза — у кассы стоит высокий мужик, скучающим взглядом читающий меню, половина составляющих из которых убрана, ведь они ждут поставку. Которую придётся разгружать Антону. —Здравствуйте. У вас карта, наличка? —натягивая маску доброжелательности, спрашивает Шастун, вынимая жёлтую карту из кармана и проводя ей по кассе, снимая блокировку. Брюнет переводит взгляд на Антона, чуть выгибается в сторону, опускает глаза на бейджик и хмыкает. —Добрый день, Антон. Наличка. Американо средний, пирожок с малиной и стаканчик льда, пожалуйста. «Блять». Антон забыл поставить утром пирожки, поэтому их ожидание будет минут 6, а это уже минус в средний показатель за смену. Точно, ему же нужно было ещё обход сделать, проверить температуру и заполнить маркерную доску. Он не сделал ничего. Он своими дрожащими от усталости пальцами тыкает по лагающему монитору, которому лет больше, чем Антону, пытаясь вспомнить как на этой рыготе всех айтишников найти пирожки. —163 рубля. Пятитысячная купюра оказывается на стойке. —У вас не будет поменьше? —с надеждой, словно на его вопрос поступит прямой ответ, а не какая-нибудь издёвка, спрашивает он, чуть ли на колени не падая — и нет, не от вежливости или желания отсосать спокойному гостю, а от усталости. —Можете забрать сдачу себе, —как будто он каждому второму ресторану позволяет оставить почти пять косарей, пожимает плечами брюнет. —К сожалению, я не могу так сделать. —К сожалению? —со смешком щурится он, и Антон закрывает глаза, делая глубокий вдох от осознания своего проёба. —Подождите, пожалуйста, я сейчас принесу размен. —Подожду. Антон боится отходить от открытой кассы, закрываться в кабинете и забираться в сейф. Он не знает что придёт в голову этому человеку и не решит ли тот перепрыгнуть через стойку и обчистить их, но очко играет слишком сильной от одной мысли, что тот дядя реально так сделает. Купюры путаются между пальцев, валятся на пол, руки дрожат, и он то и дело озирается, пытаясь сквозь затонированное стекло рассмотреть как там его пищащая касса. Вроде бы неплохо, вроде бы тот дядя вновь заинтересовался меню, вроде бы даже и люди начали расходиться, наконец получив свои заказы, только Антона начинает колотить от страха. Нужная сумма наконец-то отсчитывается, Антон выдыхает рвано и тяжело, открывая дверь и возвращаясь к гостю, что переводит на него явно заинтересованный взгляд. —С вами всё хорошо? —щурясь, интересуется тот, своими голубыми глазами забираясь чуть ли не в самую душу. О, Шастуну бы хотелось, чтоб кто-нибудь забрался к нему в душу, удивился пустоте и вылез обратно, покрутив пальцем у виска, ведь не бывает так, чтоб абсолютно ничего не было — что-нибудь же должно остаться. Но у него вечно всё на свой лад. —Со мной всё прекрасно. —Как-то вы дышите странно. Тахикардия? Это теперь так называется? —Нет, просто переволновался... —неуверенно, заминаясь, почувствовав, как его раскрыли, опускает голову Антон, опять запутываясь в сдаче, числах и, кажется, в себе. —Даже спрашивать не буду от чего, —опять щурится он, и парень уже не выдерживает — тихо мыкает, откладывая лишнюю тысячу в чёрный отсек. Он всё же отсчитывает нужную сумму, выдаёт чек и молча уходит, чтоб посмотреть как там его экран с заказами. А он в пизде. На нём полыхает заказов 10, сделанных через приложение и киоски, и Антошка не сдерживает утробного стона, стараясь не разреветься от усталости прям здесь — у него уже был подобный опыт на стажировке, 12 лет назад, и он до сих пор помнит, что его трясло как суку, и Катюша уводила его с ранера, при этом поглаживая по спинке и прося успокоиться. Он тогда ни разу за шесть часов не поел, ахуевая от ахуевшести гостей. Уже тогда всё было плохо. Сейчас же всё в разы хуже. Но делать нечего, он получит по шапке и их опять обосрут на собрании, если он не выдаст эти ебучие заказы, ожидание которых превышает десять минут. Пирожки. Он берёт решётку, крепит её на холодильник, а сам забирается внутрь, выуживая синий пакет. Разрывает, щипцами достаёт сразу несколько штук и ставит во фритюр. Заказы. Слишком много заказов. Слишком большие заказы. У него заканчивается картошка. Её тоже нужно опустить во фритюр. Наггетсы. —Молодой человек, долго мне ещё ждать?! —Да. —Что «да»?! —Долго! —не выдерживает Антон, чувствуя, как его обухом бьёт по голове осознание. Он готов вздернуться, пока тот самый мужик, заказавший большой американо, всё смотрит и смотрит, чуть ли рот не открывая от происходящего. А вот Антон открывает, замечая, что руки его побледнели. Его штормит. Последний раз он ел, кажется, вчера. —Заказ 2213! —всё же собравшись и собрав заказ, разворачивается и ставит пакет на стойку, скользя взглядом по залу — все сидят, никто не заинтересован в его криках и Антон, чувствуя себя маленьким брошенным мальчиком, чуть ли не скулит. —2213. Наконец-то в зале заметно движение, Шастун выдыхает рвано, говоря «приятного аппетита», разворачиваясь обратно. Краем глаза замечает, как худенькая фигурка сначала спокойно движется сбоку, а после ускоряется, и он уже чуть ли не кончает от того, что Катя наконец-то пришла. Спустя такие долгие 6 часов с момента открытия, но пришла. —С какого заказа не собирал? —Со всех. Собери всего по два сначала, а потом всё, что видишь, пожалуйста. И так изо дня в день. И Антон уже давно готов головой окунуться в этот ебучий раскалённый фритюр, что своими брызгами каждый раз обжигает руки, или уронить на себя тепловой шкаф. Они въебали скорость по полной, он пробивал соуса не по цене двух за три, а как видел, и от осознания того, что в итогах дня их ресторан по региону будет опять в самой жопе немного, но печалит — весь свой азарт Шастун растерял на третью рабочую смену, когда только устраивался и когда понял, что ноги к вечеру у него не перестанут болеть никогда.

***

—Ебучий общепит! Давно бы нахуй уволился отсюда! —громко орёт Антон, пока рядом угорает Эд, уже весь извозившийся в муке — целлофановый фартук не спас, и его чёрная, только что постиранная форма едва ли не блестит от жира, который избитый фритюр никак не хочет нагревать — Шастун уже всем, чем только можно его тыкал и ковырял, но это корыто, жившее ещё во времена царя Гороха, всё никак не хочет поддаваться ни одной из его манипуляций. —Пошли нахуй, блять! Я вообще ресторан открывать не буду. Напишу заявку, пусть приезжают, чинят. Заебали уже. Витамикс этот ебаный привезли, так там тараканьи гнёзда были, теперь эта хуйня. Сколько можно-то, блять? На его крик и громогласную тираду сбежались Оксана с кухни и Дарина с сервиса. Девочки улыбаются тому, как Шастун злится, тихо хихикают, потому что ситуация комична до ужаса — Антону смешнее всех. Он громкой поступью по чистой белой плитке доходит до менеджерской, берёт свой телефон и пишет Ире, чтоб она уже сказала что делать —у Кузнецовой опыта в этой хуйне больше, не зря же она директором работает — всяко работала с такими монстрами, как фритюр, раз у неё бывший такой же громадный и тоже любит, чтоб его в жопу целовали для повышения работоспособности. —Ну сам посуди, что лучше: не открываться вообще или работать с грязным фритюром? —устало выдыхает в голосовом только что проснувшаяся Ира, и Антон закатывает глаза, ибо желания крутиться в этой хуйне уже давно нет. Ему не помогает отпуск в неделю, три и месяц. У него глаз уже дёргается только от того, как он видит красно-белую расцветку. —Я согласна не открываться! —кричит Оксана со стаффа, и Антон крякает, растирая переносицу двумя дрожащими пальцами. —Всё, не открываемся. Пошёл нахуй ваш ROCC, пошли нахуй ваши проверки. Ебал я этот ресторан и компанию в рот, пусть сами чинят этот фритюр ебаный. Утро не заладилось с момента трели будильника — потому что её и не было. Он проспал всё на свете, с трудом вызвав себе такси и одевшись, порвав один из новых носков. Забрызгал всю футболку в попытках умыться и убежал из дома, всю дорогу слушая недовольство водителя, решившего послать куда подальше каждого, кто вообще выехал сегодня на дорогу. Он бы остался сегодня дома, проснулся в шесть утра, понял, что идти никуда не надо и лёг обратно спать, но почти опустевший счёт на карточке и желание жить и питаться сделали своё дело. Хотя, если честно, желания делать хоть что-либо, даже существовать, нет никакого. —Тох, нагревается! —кричит с кухни уже Эд, и Антон готов прям тут лечь на пол и горько заплакать, ведь счастье было так близко, а теперь оно находится в десяти часах от него, пока парень не вернётся домой. И такое почти каждое утро. Вчера он зашёл в ресторан, ахуев от того, что двери были разблокированы, а свет везде выключен. И отчасти спасибо тому, что холодильники продолжили работать, иначе бы он послал всё это нахуй — опять — и не открыл смену вообще, отправив всех работников и себя спать. Полезное дело бы сделал, хоть бы все свои грязные носки постирал. Так нет, потянуло же потыкаться в электрощитке и всё починить, будь проклята его инициатива. И вот сейчас, когда рабочий день идёт, Антон проклинает ебучие термометры, которые никак не хотят калиброваться, и лёд, что тает слишком быстро. —Дарин, сделай мне твистер оригинальный! —кричит Антон, ибо существовать с пустым желудком уже тупо невозможно, он выбрал утром поспать дополнительный час, а не собираться, ибо завтрак можно и на работе сделать. В попытках собраться с силами и мыслями, заместитель директора запирается в менеджерской, надеясь, что директор всё же придёт сегодня и немного скрасит своим присутствием его суровый мир. Но время бесстыдно продолжает идти, даже не думая останавливаться перед самым пиздецом, а Иры всё нет и нет. Зато есть его отчёты, документы и таблички в Экселе, что мозолят глаза каждый божий день. Он не видит своей жизни в этом гадюшнике, но и жизни без него тоже не представляет — этот замкнутый круг стал настолько порочным, что Антон чудом вспоминает какой сегодня день и число, дабы начать выгружать потихоньку результаты. —Антон, там проблема небольшая... —Мы же только открылись, —хмурится Шастун, молча забирая твистер из рук Оксаны, которая таким образом пытается то ли задобрить, то ли ещё что. —В этом и проблема. Вчера все галдели, что ROCC придёт... и он приходил на Ржевку. —Ебучий ты пиздец... Антону хочется заплакать — буквально взвыть одичавшим зверем, но он не позволяет себе, ибо даже девочки плачут в раздевалках и туалете, а он, взрослый и почти самостоятельный лось, начальник своих неопытных крольчат, будет реветь вот так вот просто — ну смехота, не более. —Так... проверь тогда все маркировки, пополнись по максимуму... —А если там пакетов для соусов нет?.. —Сука, пакеты... —Антон, эта пизда ебанутая оставила мне три пакета просроченного салата. У меня больше нихуя нет! —кричит с сервиса Дарина, размахивая ножом в разные стороны. У Антона уже голова пухнет от того, как сильно его это заебало — хочется в мягкую кроватку и смотреть мультики, иногда высовываясь из-под одеяла, чтоб взять в ладонь немного попкорна и продолжать наслаждаться взрослой жизнью, что обухом бьёт по голове. А ведь это только начало смены. А ведь ещё неизвестно, действительно ли придёт проверка. А ведь у него зубы скоро треснут от того, с какой силой он сжимает челюсти.

***

—Почему именно купоны «оставайся с нами»? Почему не, не знаю, скидка на следующий заказ или что-то такое? —Потому что компания приучила к этому. —Тогда кто придумал эту систему? —невдуплёнышем интересуется Оксана, пока ещё не понимающая и половину всей жестокости системы — у неё закончилась день назад стажировка, она прошла сертификацию и в целом показала очень хороший результат, но продолжает, прямо как маленький ребёнок, задавать по сто вопросов в день. Антон же просто стоит рядом, переваривая почти закончившуюся смену, на которой ему пришлось оставаться на целый день вместо своих законных четырёх часов, ведь менеджер не пришёл. Он уставшим взглядом гипнотизирует булочную напротив, думая взять себе какую-нибудь ягодную корзинку, чтоб подсластить жизнь, ведь пирожки и пончики с химозной начинкой скоро начнут отравлять. Замечает в почти пустом зале, который им даже не принадлежит, такого же заебавшегося мужчину, что тянет кофе из стакана с логотипом их компании, вилкой иногда черпает салат, отправляя тот в рот перемалываться, и жизнь даже становится менее печальной — он не один весь из себя уставший, в мешках под глазами этого брюнета можно заснуть, и Шастун сдерживает себя, чтоб не подойти к нему, не переступить через его веки, умещаясь в тёмной коже. —Менеджеры в своё время посчитали, что будет просто гениальной идеей выдавать купон за ожидание или скидочные карты. И людям понравилась эта идея на халяву — если раньше поступало много жалоб, когда рестораны только открывались, то тогда их стало ещё больше, потому что компания была слепа и в желании удержать гостя любой ценой верила ему. Даже если прав был сотрудник и ресторан. Даже если гость отродясь не ходил в этот ресторан. Со временем, конечно, система стала, как бы сказать... прозрачнее, но ты сама видела вчера, что происходит — компания остаётся преданной своему клиенту и готова схавать любое говно, которое тот выкинет. Я помню, когда ещё в Галерее работал, где пиздецовая проходимость — они за прошлый месяц поставили рекорд по продажам в 22 ляма — наш уродец в сравнении с их рестораном просто ничто, — как-то пришёл мужичок такой, у которого была заказана... чё-то... то ли картошка маленькая, то ли чикен — хуйня, словом. И он начал гнать на кассиров, что ему не положили соусы. По его словам у него было три соуса в заказе. Я, естественно, смотрю чек, соусов там нет, так он взял, накатал жалобу, с ним связалась поддержка и отправила ему целую коробку, где почти сто пятьдесят штук этих соусов. Я надеюсь, что тогда они ему встали поперёк горла и он подавился своей химозно-майонезной бурдой, от которой меня тошнит. —И-и-и... —глаза Оксаны округляются, ведь она не ожидала такой развязки, в которой всё так печально, если смотреть со стороны сотрудников, что за два червонца должны убиться, отстаивая честь деда на логотипе. —А сколько ты уже варишься в этом всём? —12 лет, —горько хмыкает Антон. —И зачем? Вопрос, вроде, максимально простой. Отчасти шуточный, но Шастуна вдруг пробивает: а действительно, зачем? Он давно мог бы вырастить ребёнка, пусть и не своего, мог бы удачно жениться, мог бы впервые с момента детства съездить в Анапу и искупаться в море, но он растерял абсолютно все звёзды, которые до этого освещали ему путь и готовы были упасть прямо в руки. Они просто поняли, что Антон безнадёжен и его погоня за деньгами никуда не приведёт. Деление на чёрное и белое давно покинуло его жизнь, слившись в одно чёрное пятно — и вдруг он осознаёт, что можно было оставить два оттенка, идти дорогою добра, как советовали в мультиках, которые в детстве он просто обожал, но издержки профессии вынудили обрасти панцирем, оголив шипы. —Ритм жизни уже такой. Жизни, состоящей из икеевской мебели, продуктов быстрого питания и страданий, вечных страданий, на которые он сам себя обрёк — своеобразный сюр, не доходящий до людей по ту сторону, что мчатся к ним в погоне за дешёвой и вкусной едой, не понимающих, почему им готовы вместо сочного бургера подать говно на тарелке, украсив не конфитюром, а плевком. —И тебя устраивает такая жизнь?.. Это же очень тяжело. Ты меня когда на целый день ставишь, я и то готова выпилиться, а тут, прикинь, 12 лет одно и то же. —Ну почему же одно и то же? Это довольно разносторонняя работа — за 12 лет я научился настолько быстро анализировать ситуацию и подставлять свою жопу, что смешно становится. Мне, вот честно, нравится, когда новички вроде тебя зовут меня разбираться, не понимая что можно сделать, а что нельзя. Я и сам, если честно, не понимаю, но ебало заткнуть кому-то, вроде мужика, который вчера пришёл, только рад. Сразу адреналин подскакивает и жить становится проще с мыслью, что мне теперь ебало хотят разбить. Оксана смеётся, случайно роняя один из соусов, которые она пополняла, и Антон спокойно сгибает свою больную спину, поднимает маленькую пластиковую коробочку и относит к раковине, чтоб сполоснуть, вернуть на место и опять отойти, дабы намыть руки, вернувшись обратно. —Вообще, я понимаю, что это совершенно не та работа, за которую нужно держаться — но со мной всё легче, я и так готов уволиться. Именно здесь компания не хочет пересмотреть давно устаревшие стандарты, научиться вставать на сторону работника, а не гостя, и отстоять свою честь. Я понимаю, что разбрасываюсь очень громкими словами, но компания просто прогибается под клиентом, который крутит её на хуе. —Да! Я, кстати, тоже это заметила, когда ты мне жалобу показал. «Менеджер не смог решить проблему». А то, что менеджер параллельно со своим обедом расчёты проводил, их не ебёт? —Ну конечно же не ебёт, —хмыкает Антон, провожая того мужчину с кофе и тёмными волосами взглядом. —Их ебёт как сэкономить побольше и товар подороже продать. Думает, как тому брюнету везёт — не ебётся по поводу результатов, статистика его тоже не волнует, как не волнует вообще ничего, что касается ресторана и его проблем. Счастливый, —думает Антон, опуская роллету на кассе, ведь давно пора закрываться. Уже как 12 лет.