impossibly little light

             Небоскребы облиты серой дымкой. А гулкий стук дождевых капель перекрывает шум проезжающих по мокрому асфальту машин.

Дождь.

Ударяет по чуть запотевшим окнам. Рисует на них извилистые узоры, тут же стирая и заменяя на тысячу новых. Отзывается неприятным эхом в ушных перепонках. Проходится прохладой и мурашками по коже. Резкий гром. Вздрог от неожиданности.       В помещении тускло. Не спасает люстра на потолке, из-за которой кабинет покрывается холодным светом. Не выручает и настольная лампа, отражающая теплый желтый. Такое маленькое солнце не поможет в день, покрытый туманом. Коричневые стены. Словно обсыпанные толстым слоем пыли, равнодушно сдавливают все в унылый квадрат, а два застекленных темных и облитых водой давят сзади. Характерная пульсирующая боль периодически ударяет по голове. На деревянном столе морем разлились документы, а все реквизиты на них превратились в размытые волнами пятна. Лоб безысходно ударяется о поверхность. Чуть содрогается керамическая кружка с давно остывшим недопитым чаем. И длинные угольные волосы растекаются по всей толще бумаг.       Сбоку стеллаж с сотней разноцветных навязчивых папок. Гул за дверью. Неразборчивые однозвучные голоса, кроткие шаги. Золотистая ручка не дернется, без приглашения никто так и не приходит. И почему же все равно безнадежно ждешь появления в дверном проеме знакомого силуэта? Он заходит только тогда, когда не нужно. А, быть может, это нужно на маленький промежуток «всегда».       Кабинет кажется более одиноким, когда за цвета сосны прямоугольником разговоры рабочие, разговоры ни о чем. Когда за окнами дождь отбивает бас о крыши домов, а в четырех стенах лишь шорох офисной макулатуры и назойливое «тик-так», проигрываемое по секундам стрелками настенных часов. Когда тишина только внутри помещения пятнадцать на пятнадцать, пока вокруг него все заполнено отголосками. И даже рабочий телефон не звонит. Один звон, один скрип.

пожалуйста.

Черные копны плывут по столу, пока ногти упираются в кожу. На «тик» что-то трескается, на «так» распадается на мелкие части.

вот бы дождь закончился.

      Что-то идет не так, когда становится короче день, плачет небо, а деревья оголяются, покрывая дороги горами листвы. Что-то не так. Линии букв нечитабельные — все ровно выстроенные ниточки хаотично сплетаются друг с другом. Галстук шею сдавливает. Резвым движением развязывает, стягивая с нее. И чай неприятно горький. Стоит уже больше часа с плавающим в воде пакетиком заварки.       Не так. Когда небесное полотно остается безликим, а перистые тучи все равно не дают прокрасться сквозь плотный пух ни одному солнечному лучу. Когда бесцветным и зябким ранним утром тебе приходится подниматься с кровати, а перед глазами одна и та же мелькающая картинка красуется в окошках автобуса или автомобиля, покрытых уличной грязью. Лишь лица новые да растительность понемногу редеет. Меньшей обыденностью оттого не становится.       Когда каждый день монотонно перебираешь листки формата «А4» до вечера, изредка отвечая на телефонные звонки… …и начинаешь жить до момента, в который надоедливые настенные часы пробивают заветное число, минуты доходят до этой самой цифры. Когда можно устало выдохнуть, собрать разбросанные по столу документы, проигнорировав кружку с остатками напитка. И понять, что дождь так и не прекратился. «Концерт затянулся» — мельком проносится в голове.       Гето подхватывает объемную джинсовую куртку и, аккуратно захлопнув дверь в кабинет, натягивает ее поверх рубашки, в очередной раз вздыхая. Проходит по узкому, сжимающему коридору, заправляя за ухо упавшую на глаза (под которыми луна сиреневая образовалась и поделилась по половинкам) прядь распущенных и чуть растрепанных волос. Успевает расстегнуть верхнюю пуговицу на воротнике. Хлопковая молочная ткань слегка смята. Только на свету видно, как тени отходят от небольших кривых бугристых линий.       Сугуру весь мягко помятым кажется. Как белое постельное белье по утрам, иной раз до вечера не заправленным остающееся. — Сегодня даже не задержался, — блестит улыбкой Сатору, приподнимая темные очки с глаз. В такую погоду они бесполезны. Поддерживает образ.       Сатору. Свет в конце тоннеля. Маяк, встретившийся на просторах водной глади в ночи. Сидит в холле и, закинув ногу на ногу, машет ему свободной рукой, слегка прищуривая взгляд, пока отражающие сияние квадратных ламп капельки воды искрятся на черной кожаной курточке.       И если глухое желтое свечение лампочки, купленной когда-то одним из сотрудников и наспех вкрученной, не может заменить солнце, то он — Сатору, поднимающийся с кожаного диванчика и попутно шею разминающий — вполне, даже если осветит путь лишь на долю секунды. Не может не светиться человек, чьи глаза отражают морскую гладь в самый яркий день. Гето приподнимает уголки губ. — Куда подевался вечный трудяга, которого мне иногда приходится ждать тут часами, м? — усмехается Годжо, подошедший к парню. — У тебя обычно отлично получалось скоротать время в мобильных играх… либо ворваться в мой кабинет. — Игры мне не важнее тебя, — фыркает Сатору. Мельком оглядевшись по сторонам, быстро подхватывает его за щеку и, подтягивая впритык к себе, бегло целует в макушку. И, пока Гето не начал пытаться оттеснить его ладонью, шепчет на ухо: — И сегодня грустишь? Сугуру отвечает молчанием, чуть губы поджимает, когда Годжо берет его за дальнее плечо, прижимая ближе. На «Достать зонтик?» говорит «Не нужно».       Весь город — фильм черно-белый. Превратился в монохромную палитру, на которой из мазков образовались силуэты высоток, автомобилей и размытых человеческих фигур. По серому асфальту бегут ручьи, мокнут волосы и одежда, по коже скатываются капли, холод которых до дрожи пробирает, отчего тело рефлекторно ближе к теплу тянется. К Сатору, все так же не выпускающему из своего хвата. Шел бы Сугуру по этой дороге один… непременно поскользнулся бы. Запнулся бы о бордюр, сначала не справившись с течением текущих по улицам рек, потом утонув в прохожих толпах. В себе окончательно. Ему кажется, когда Годжо рядом, он не оступится. Что он не погрязнет на глубине, которой присущ смрадный запах сырости и гниющей листвы. Гудок, щелчок двери. Заранее разогретое кресло. Гето медленно залезает на пассажирское сиденье, складывая руки на груди. Взор в пол утыкает, ежась от смены температуры и звука ударов капель о крышу черной тойоты. Годжо за руль усаживается и, откидывая голову на спинку, из-под бока на Сугуру посматривает. Вздыхает уныло, заводя мотор. — Слушай, — тихо начинает он, выезжая с парковки. Гето поворачивается к нему, скользит щекой чуть вниз по кожаной поверхности, — если так не любишь осень, то подумай, как от нее можно избавиться… Брюнет вскидывает бровь. — …а потом вспомни, что это невозможно, и живи дальше. Непрекращающийся бой. Наскучившие барабанные мелодии. — Бесполезно думать о том, чего никогда не случится, и каждый год тебе так и будут действовать на нервы эти три несчастных месяца. Никуда не денутся. Ты лучше задумайся о том, как добавить в свою покрытую печалью осень больше света. — Иначе так и будешь тонуть в дожде, неосознанно всё сильнее прислушиваясь к его шуму. — К слову, мы домой едем? — уточняет Сатору. — Куда-нибудь, — коротко проговаривает Гето. Годжо задумчиво взирает на него. — Не хочу домой, — добавляет тот. — Не обязательно в какое-то конкретное место… просто покатаемся. — Или постоим во всех образовавшихся пробках, — ухмыляется блондин, включая поворотник и перестраиваясь на соседнюю линию. — Какая разница, — хмыкает Сугуру, — с тобой же. — Курить не хочешь? — внезапно спрашивает Годжо и, не отвлекаясь от дороги, приоткрывает бардачок. Гето достает пачку.       Прохладный воздух прокрадывается внутрь машины сквозь маленькую щелку. Сатору окно чуть приоткрыл — пепел туда стряхивать. Легкому потоку ветра хватает сил лишь на то, чтобы раздувать свисающие вдоль лица пряди угольные да рисовать серым дымом по пространству, размывая узоры бегущих ниток в новые. Поэтому в салоне всё равно тепло. И, несмотря на то, что он тоже попал под натиск тучного купола, комфортно.       Быть может, всему виной табачный аромат. Курчавый сигаретный дым, окутывающий легкие, мягко ударяющий по горлу и одаривающий последующим расслаблением. В конечностях малый трепет, на душе наступает приятная истома. Или это старая музыка, транслирующаяся со случайно выбранной Годжо радиостанции, в ритм которой Гето постукивает ногой по полу, пока Годжо по рулю. Сам Сатору. Глухо подпевающий себе под нос текст к песням, прерывающийся на «Дай мне одну», а после с легким свистом выдыхающий пар, когда парень ему сигарету протягивает. Вода под шинами плещет, пока небеса с каждой минутой темнеют.       Сугуру кажется, что в машине светло, хоть та и освещается лишь маленьким электронным табло. Даже окурок давно потух. Кажется, будто дождь закончился, хоть тот и продолжает биться об алюминиевый капот. Даже едва слышный голос Сатору перебивает его звук. — Сатору, слушай, — неожиданно проговаривает Гето, падая макушкой на стекло, — как мне думать о том, что в осень можно добавить больше света, если я считаю, что это невозможно? — Почему ты так считаешь? — спрашивает Годжо, убавляя громкость радио. Совсем все стихает. Один его раскатистый тон. Сугуру поджимает губу, не отвечая на вопрос. — Меня на большее не хватит? — продолжает он. Гето вздрагивает, переводя на блондина взор. — А что, хочешь возложить всё на себя? — шутливо отвечает Сугуру. — Ради тебя мне не сложно, — улыбается Годжо, ненавязчиво плечами пожимая, а после добавляет: — Да и я не один, — кивком вперед указывает. И открывает окно со стороны Гето. Впереди свет фар, в глазах рассекающийся на яркие лучи. Уходящие в перспективу мокрые фонарные столбы, на фоне свечения которых капли превращаются в мелкие кристаллики. Становятся опадающими, на части раздробленными стеклышками, отсвечивающими от себя желтый.       Прозрачная посыпка на фоне домов и тысячи окон, в отверстиях которых светят люстры. Сугуру наклоняется и вглядывается. В покрове туч и темноте ночи с небесного полотна осыпается золото — иллюзия его — не имеет значения. Сатору с ухмылкой поглядывает на Гето. Не может на дороге сосредоточиться, когда у него, сидящего и все смотрящего в зрачках мелькает отражение поблескивающих кристальных искорок. — Ночь серой быть не может, Сугуру, — Годжо оттягивает руку вбок и обхватывает бедро брюнета, легко ногтями его цепляя. Не прекращая сжимать, все с улыбкой на лице водит по сантиметру из сторону в сторону. Ослабляет хват, маленькими шажками пальцев гуляя по ляжке, что закрыта влажной брючной тканью. Пока на светофоре красный не загорается, заставляя нажать на тормоза. Пока Гето не начинает смотреть на него.       В его зрачках тоже красный. Окутан позолоченным огоньком. Знак «Стоп» на устройстве, регулирующем дорожное движение — маленький старт. Старт, рассеивающий мерзкий туман, возвращая все помраченное в яркие краски. Губы Сатору тоже ярко красными кажутся. Тот в улыбке нижнюю прикусывает, проходясь по ней рядом зубов. Сугуру так и не может оторвать свой взгляд. И резко хватает Годжо за воротник.       Дни одинаковые повторяются по кругу. Напоминают этот идущий обратный отсчет, который выводится картинкой, бесконечно транслируется светофором. Двенадцать секунд. Дом-работа-Сатору. Годжо привычный образ в его рутине. Но что-то он обычное ломает каждый раз, когда взор на него перебегает. Когда он обыкновенно поджидает его в холле офисного здания, в телефон залипая. Словно переставляет все числа одним своим присутствием, хаотично разбрасывая. Свет на «раз-два» переключает, превращая установившийся порядок в то, что будет напоминать мигающую гирлянду новогоднюю. Девять. И Сатору нравится сеять этот маленький хаос в его застое. Лукаво улыбаться, чувствуя, как чужие губы все ближе подтягиваются. От него исходит жар. Семь.       Чем меньше сантиметров между ними, тем тяжелее дышать. Душно. Словно лишь он был создан, чтобы испускать испепеляющие солнечные лучи. Шесть. И касания у него обжигающие. Запускает руку в угольные волосы — поджигает заранее вылитый розжиг. Разливает кипяток и тушит им огонь, перебирая пряди и потягивая вперед-назад. Путает свой язык с его, когда, наконец, жадно впивается в прохладные губы. Сплетает все в неровный клубок, хуже, чем дождь, такт которого быстрее секунд и так бьет-бьет-бьет по черному покрытию, пока сердце не подстраивается под его удары. Вот-вот пробьет грудь. Три. Этого слишком мало. Хочется руками спину Сатору обхватить, впиться в нее ногтями. Всем телом приникнуть, сжигая своё в прах. И если это звонкоголосый дождь дарит пламенеющие поцелуи…

он может идти подольше.

Годжо кусает за губу, когда Гето за шею его обхватывает, прижимая к себе ближе. Ноль.       Машины сзади сигналят, пока под горящий зеленый их стоит на месте. Сатору отстраняется резко, оттягивая за собой тоненькую нить слюны. Жмёт на газ. — Не захотелось домой? — задает вопрос тот, проворачивая руль. — Немного. В самый морозный день Годжо пахнет теплым летним днем. Сугуру в любой знойный — ненавистной им осенью.       Но, возможно, это время года не так плохо. Когда кто-то может стереть и заставить на определенный срок забыть то, что не так.                     Скрип входной двери. Гето вперед проходит, протирает мокрую подошву ботинок о коврик. Голову вскидывает к потолку, истомно выдыхая. Годжо за ним замок закрывает и, повернувшись, лицом во влажные волосы тычется, закидывая руки через плечи, на груди Сугуру кисти в замок сцепляя. Гето мягко улыбается — Сатору, подбородок на плечо ему уложив, щекотно о шею носом трется. Туловищем к его спине льнет, и сдержанный шепот по коже проходится: — Пойдешь в душ? Кофе тебе приготовить? — Ты вымоешь мне голову? — Конечно, — усмехается Годжо, будто это находится в разряде очевидного, о котором можно и не спрашивать. Отходя, он на ощупь ищет выключатель, зажигая свет. Сугуру чуть щурится. — Заходи в ванну пока, — он большим пальцем в ее сторону указывает. — Через пару минут подойду.       В ванной комнате успокаивающий глухой свет. Гето неторопливо лицо умывает, потирая усталые веки и сминая длинные ресницы. Закрывая кран, бездвижно стоит, глядя в свое отражение и слушая, как Годжо где-то в коридоре шуршит вещами своими. Прислушивается к его приглушенным шагам. Совсем близко — вновь удаляются. Белый кафель сжимает пальцами. Тут Сатору громко дверь отворяет. — Ну, чего ты? — проговаривает Годжо, голым торсом к нему приникая. — Как настроение? — Все в порядке, — едва слышно отвечает Сугуру, навстречу Сатору откидываясь, пока тот, в зеркало глядя, медленно расстегивает по одной пуговичке на его рубашке. Чуть отходит, стягивая стискивающую хлопковую ткань, небрежно скидывает на стоящий в углу ящик пластмассовый. — Дальше сам давай. — Обычно тебя это не стесняет, — фыркает Гето, спуская молнию на ширинке. Годжо уголки губ поднимает. — Не принимай настолько близко к сердцу, — Сатору внезапно ладони на него кладет, по очертаниям талии полированной пробегая.       За теплыми прикосновениями следует умильный трепет. Губами к шее — легкий укус. На бледной коже остался отпечаток в виде искривленного красного круга. С Сугуру так и не сползает умиротворенное выражение лица.              Холодный осенний ливень не сравнится с бегущей из-под крана нагретой водой. Первый заливает душевными тревогами, вторая их растворяет, унося остатки по ржавым, под землей трубам проложенным. Гром, следующий после того, как молния небо рассекает, не сравнится с щелчком крышки от бутылочки с шампунем, пахнущим свежими цветами. Годжо на руку его выдавливает, после, в сырые волосы закрадываясь, макушку массирует аккуратно, лицо своё под струи подставляя. Образовавшаяся жемчужная пена слабо искрится.       Гето, несмотря ни на что, блаженно прохладный. Уютный ветер, прячущийся в темных копнах несет за собой отголоски глубоко запрятанной внутри многолетней мерзлоты. И даже если бы Сатору мог превратить ее в пар, он бы не стал — меланхоличная свежесть Сугуру кажется чем-то драгоценным. Особенным, редчайшим, бесценным, чем-то, до чего только он смог докоснуться. Может так легко касаться сейчас — накручивать на пальцы пряди, смывая с них остатки мыльного средства. Заканчивая — не в силах себя удерживать — зубами уцепиться за мочку уха. Гладким языком по всему периметру пройтись, задев вставленные в проколы серебряные серьги. — Да ну тебя, Сатору, — отрывисто протягивает Гето, в порыве к нему разворачиваясь. Губы к губам — по инерции. Сугуру руки ему на голову укладывает, заглаживая сахарные волосы назад. Царапает спину, стягивая кожу. И, наверное, там, за окнами, дождь все еще хлещет, поливая город, покрытый ночью. Ладонь таки непроизвольно к паху тянется. Годжо свои губы отводит, жарко дышит в его, кажется, вот-вот ожог оставит, перебираясь на шею. Листопад покрасневших листьев клена по всей ее длине. Едва заметные лунки от осторожных укусов. Где-то там воздушные потоки вновь разносят по атмосфере последние следы прошедшего лета.       Сугуру проводит по основанию, большим пальцем по головке, начиная медленно надрачивать. Сатору от него не отлипает, все продолжая кусать. Плечи, около ключиц, соски. Осень может быть яркой. Такой, как и десятки оставленных им отметок на мокром теле. Розоватые отпечатки рук на ягодицах. Гето дышит прерывисто — думает, еще немного, и в легких кислород закончится. Рядом с ним тяжело не задохнуться. Шум воды эхом по помещению разносится.       Кажется, что этот глухой свет больно слепит глаза. Годжо придвигаясь, ухватывает в руку свой член и его, ускоряя темп. Поджимает губу нижнюю и громко носом выдыхает, пока Сугуру голову к потолку вскидывает и жмурится, как только эта слабо светящая лампочка становится к его взору в упор. Блондин, возможностью пользуясь, открывшийся кадык облизывает. Но если Сатору будет рядом, то дождь может идти столько, сколько заблагорассудится. Гето изливается, на грудь Годжо падая макушкой. Тот тоже заканчивает вскоре, и в момент Сугуру полностью себя на него роняет. Крепко обнимает, обхватывая за спину, словно в последний раз за Годжо держится. — Не убегу я от тебя, — шепчет Сатору, чуть наклонившись и нежно его поглаживая.       

тогда дождь может и не заканчиваться.

света все равно будет достаточно.