Плетки, японки и тентакли

вы все натуры тонкие, не так ли? вам бы только киноплёнки канн и громкие спектакли, а в моей каморке по полкам иконки и пентакли, чтоб кончить, мне нужны плётки, японки и тентакли.

Арсений не любит две вещи — признавать и признаваться. Брать на себя ответственность — в целом, не его. Есть же люди, тотально не умеющие петь, танцевать, неспособные не то что написать картину, но и нарисовать по-детски нелепый домик из прямоугольника, окна и косой крыши. У каждого найдется своя уникальная слабость; Арсений критически не способен принимать решения и осознавать происходящее — жизнь его протекает на уютном автопилоте; полет на одной высоте, трехразовое питание включено в стоимость билета. Господи, он даже поход к стоматологу докручивает до момента, когда крохотный кариес становится достойным целого, мать его, импланта — и, пока в челюсть вкручивают стальной винт, Арсений обещает — клянется — не игнорировать обстоятельства. Невозможно ведь, будучи взрослым, намертво засесть в зоне комфорта — нет-нет да придется выползать, чтобы платить за коммуналку и закупать макароны по акции. И, конечно, зубы. За имплант Арсений отдает без малого половину зарплаты — мозг сам собой подкидывает идеи, на что можно было бы потратить эти деньги, причем ни один из вариантов не включает в себя ноющую многодневную боль. Почти никакой из них не включает. Когда плетка проезжается по коже, Арсений всхлипывает — кожаные концы, до сих пор скорее ласкающие невесомо, ощутимо взрезают где-то повыше бедра. Арсений инстинктивно отшагивает вперед; кольцо веревки, до сих пор фиксирующее запястья, съезжает узлами почти на середину ладони. Так и должно быть — Арсений знает; смотрел уроки по шибари, где лектор монотонно и почти занудно обозначал нервы, которые нельзя повреждать. В руках таких много — если их пережать, можно временно лишиться подвижности в том или ином пальце. Арсений этого не боится — ничего плохого с ним произойти не может. Потому что Арсений моделирует свою реальность от первого шлепка до последнего оргазма — во сне. Следующий удар снова становится мягче — замах почти гладящий; девять кожаных хвостов игриво поглаживают бок, захлестом цепляют почти до пупка. Нежно. Арсений подается назад, дергает бедрами; толпа, смоделированная его же воображением, подается вперед, любуясь крепким телом модели. Арсений в жизни — обычный, ни рыба ни мясо, скорее, парная соевая котлета без ничего, во сне добавляет физического рельефа, подтягивает расслабившиеся от монотонной сидячей работы мышцы. Зачем еще нужны сны, если не для того, чтобы жить лучшую жизнь? Он скорее знает, чем видит, что человек за спиной — без лица и без имени; а на кой черт ему персоналии? — откладывает плеть; по телу проходятся восхищенные взгляды. Приятно. Арсений — весь напоказ, даже, кажется, сердце для публики вытягивает в ладонях. Стыд смешивается со страхом, когда чужая ладонь бесцеремонно обхватывает его член — к черту прелюдии. Организм реагирует идеально — Арсений вытягивается по струнке, подается вперед, толкаясь в плотное кольцо пальцев; вдоль позвоночника проезжается волна возбуждения. А потом начинает фонить. Арсений толком не понимает, что именно — просто мир, до сих пор плотный и вязкий, дергается, как кисель; тут и там проступают битые пиксели — Арсений замечает дыру в потолке, сквозь которую виднеется Луна. Так близко, что, кажется, можно погладить кратеры подушечкой большого пальца. Незнакомые пальцы проезжаются по головке члена, и это приятно — точно должно быть приятно, но Арсений отвлекается, оглядывается беспомощно; он чует беду, как кошка, которая начинает мяукать за минуту до пожара. Внизу живота уже не возбуждение — липкий ком тревожного страха. Арсений злится ужасно — это же сон, он должен быть уютным и безопасным, какого черта! Человек, до сих пор гладящий его по бедру, полностью подвластный арсеньевской воле, отвлекается, отвязывает руки — Арсений растирает затекшие запястья и неловко перетаптывается на жестком ковре. Жаль, очень жаль: он планировал закончить вечер, уткнувшись носом в колючий ворс, а получается — неловко скользить взглядом по череде случайных, в общем-то, лиц. Подсознание набирает их тут и там — прохожие, бариста и кассиры, друзья друзей с фотографий из соцсетей, кто угодно еще, кого Арсений умом не помнит — чтобы не было мучительно неловко. Из толпы на него смотрит знакомое лицо. Арсений часто-часто хлопает ресницами, вглядываясь — зрение у него садится, прогрессирует астигматизм, и, может, даже манипуляции во сне не способны полностью избавить от ситуаций, когда смотришь издалека на собаку, а это оказывается мусорный пакет? Он беспомощно щурится — но ошибки быть не может. Из стройного ряда безразличных, будто отключившихся людей-иллюзий, выделяется он — Антон Шастун, младший работник технической поддержки. Он, не сдержавшись, показывает Шастуну язык — на Антоновом лице проступает неиллюзорное удивление. Арсений наверняка зеркалит его реакцию, но если Антон — лишь плод его подсознания, то Арсений — в самом настоящем шоке. Не хватает только накинутого на плечи пледа; но, стоит об этом подумать, Арсений проваливается в реальность — и распахивает глаза уже в своей кровати, действительно укутанный в мягкий розовый плюш. Хотел плед — пожалуйста. Фантомное возбуждение сменяется настоящим, нереализованное лезет наружу — неудобный побочный эффект, и ведь о нем не пожалуешься в техподдержку. Арсений уходит дрочить голодный и злой — пятки мерзнут от ползущего по полу сквозняка, и всю дорогу до теплого душа он представляет, как завтра ворвется в техподдержку (благо, идти недалеко — две двери по коридору) и выскажет все, что думает, о внезапно прерывающихся снах.

☓☓☓

К середине дня Арсений забывает про секс. Это не то чтобы сознательное решение — просто мозг, доверху загруженный другими задачами, игнорирует возбуждение как данность. Арсений — тот самый человек, который после оргазма смотрит на порно, на которое кончил, и не понимает, кому это может нравиться: люди в цепях выглядят странно, на жестяном полу наверняка холодно лежать, а бить друг друга и вставлять тентакли в задницы — это вообще кому в голову пришло? Его сексуальность выплескивается только на безопасный ватман фантазий — там желание цветет пышным цветом; Арсений, в жизни боящийся прийти не то что на секс-вечеринку, но даже на обнимательную, легко скидывает рубашку и кидается в объятия не то людей, не то чудовищ, орудующих в слизи под яркими неоновыми вывесками. Утром Арсений надевает клетчатую рубашку, по-школьному застегивает все до последней пуговицы — и, соорудив переносной дом из безразмерного свитера, куртки и шапки с медвежьими ушами, плетется в офис. Зимнее утро неприветливо и темно, только подмигивают желтизной фонари; дети, которых везут в сад на железных санках, вызывают едва ощутимую зависть — Арсения повезет куда-то разве что переполненный вагон метро, до которого еще нужно доковылять по заросшим льдом улицам. И на работу он придет грязным и потным, как после марафона. Почтовый ящик разрывается от миллиона обращений — смешно, что Арсений, в целом, должен бы знать, как работают осознанные сновидения, потому что сам же решает проблемы, с ними связанные. Но это теоретически. На деле он — тот человек, который предложит выключить, включить, пошатать, потрясти, заменить ведущий к станции провод, но за чем-то более серьезным все равно побежит к технарям. Настоящим, с дипломами посерьезнее Омского филфака и со знаниями глубже, чем «если лампочка горит — значит, работает». Если что-то горит — значит, обычный рабочий день, думает Арсений, но на деле свою работу он любит. Просто приятно отвлечься от своих бед в пользу спасения кого-то еще — из человека он превращается в проводника для чужих жалоб, мозг перестраивается, намеренный только помогать. Деперсонализация размазывает границы — в этом есть что-то общее с арсеньевскими кинками; он бы проанализировал, обязательно, но зачем трогать то, что работает? Стоит лишь пошатнуть систему — и придется, господи, что-то менять. Арсений менять ничего не хочет. Когда в столовой коллеги, подгрызая бесконечные корпоративные запасы крекеров, рассуждают о бесполезности новых технологий (потому что кому еще сомневаться в чем-то, как не непосредственному создателю?), Арсений молчит. Когда их же маркетологи и технологи наперебой зовут попробовать осознанные сновидения или поделиться домашним опытом, Арсений молчит. Когда по офису ползет опросник о выявленных нарушениях, сплетни от тестировщиков и первые уникальные жалобы пользователей, Арсений молчит. Он, в целом, делает вид, что никогда ничего такого не пробовал и не знает — даром что выписал себе новую станцию одним из первых, но кто же следит? Знает только начальник, но Шеминов — та еще жаба; даже внешне похож на бесформенную рыбу-каплю, а эмоционально и вовсе пробивает дно — ему в последнюю очередь интересно, что там Арсению снится. Арсений уверен, что сам Шеминов видел последний сон в прошлом тысячелетии. А теперь — нужно пойти к технику и спросить, что и как. Спросить! Словами! Арсений поджимает губы. Ему неловко даже позвонить в доставку, когда те не докладывают пиццу и слойку с беконом. Он и не позвонил бы — если бы заказ был для него, но Шеминов тогда ворчит на ненадлежащее исполнение поручения, и, сравнив конфликт с вежливым оператором и непробиваемое начальство, Арсений рассудительно выбирает первое. Правда, выслушивать извинения на том конце провода оказывается еще более неловко — господи, он бы лучше сам испек эту чертову слойку, причем полностью сам, начиная с изготовления бекона из живой свиньи. Слова «коммуникабельный» и «стрессоустойчивый» в резюме Арсения значат не больше, чем отбивки между абзацами. Он пытается. Честно. Но, если верить психологам, всякий человек склонен жалеть себя — и Арсений съезжает с необходимой вроде бы задачи с неповторимой элегантностью. Зачем ему, правда; может, там и не сон сломался, а сам Арсений — перегрузился, вот и подсознание каким-то образом отключилось с нужной волны. Он ведь не глупый вовсе, но систему, по которой работают станции, понимает настолько условно, что чужие проблемы иногда приходится решать благодаря форумам, где энтузиасты раскладывают все по полочкам. И все-таки к Шастуну идти приходится — под вечер, когда сам Шеминов уже выскальзывает из кабинета, а Арсений все висит на связи с замороченной клиенткой. Замороченнее самого Арсения. Он с полчаса выслушивает, что станция, мол, ломается на самом интересном месте — и копит, копит эвфемизмы для секса; или ему только кажется, что речь про секс — Арсений по жизни озабоченный. Но в техничку он врывается с весьма определенным: — Тут у кого-то проблемы с… еблей. — И тебе здравствуй, — кивает Шастун так важно, чем бесит только сильнее; куда ты выебываешься, хочет спросить Арсений, как будто я не видел, как ты слизываешь сахар со шпроты, лежащей на бутерброде. — Что там? Антон деловито снимает перчатки, зачем-то вытирает руки — и тянется, чтобы перехватить трубку, которую Арсений прижимает к груди, предварительно отключив звук. — Может, у тебя получится выяснить больше, но я так понял. — Арсений вздыхает; ему бы домой, да только инструкция предписывает ублажать клиента до последнего — правда, не так уж часто случаются настолько длинные разговоры. — Дама все придумывает себе свиданки, ресторан, цветы, все дела, и каждый раз на моменте, ну… В общем, все выключается. — Свет тухнет, падает занавес? — спрашивает Антон. Арсений кивает. — Детский режим пусть выключит. Арсений чувствует, как между ушей начинает что-то кипеть — кажется, он, доведенный до предела раздражающей клиенткой, преступно близок к тому, чтобы сорваться на Шастуна. Потому что — а какого черта он умничает? Нет ничего хуже очевидных советов. Возможно, только снег в сентябре и когда носки мокнут даже в резиновых сапогах. — Мы прошли эту стадию минут двадцать назад. — Переустановите систему. — Она только из коробки. — Заводской брак. Пусть меняет. — В гарантийке не нашли проблем. Шастун закатывает глаза. — У меня рабочий день закончился вот, — показательно косится на простенькие смарт-часы на запястье, — три минуты назад. Придется кому-то еще день походить неудовлетворенным. Арсений щурится — спящая было паранойя достигает пика, когда он цепляется за хитринку во взгляде напротив и, конечно, замечает, что «кто-то» во фразе Шастуна — в мужском роде. Все это, конечно, пыль и суета: не настолько Антон искусен в мастерстве слова, чтобы так тонко указать на лишнее знание. И откуда бы ему взяться? Воспоминание о четком лице Антона в толпе внутри сна накатывает волной — и ею же прибивает Арсения к берегу. Это не имеет значения. Работа есть работа. — Ты же знаешь, что Шеминов с нас обоих три шкуры снимет, — Арсений почему-то переходит на шепот, — если не разберемся. Я уже пообещал, что вызову другого специалиста. Там, — кивает в сторону двери, — тоже уже все заканчивают, я никого не найду, кто хотя бы дежурную чушь ей расскажет. Пожалуйста. Кажется, Арсений выжимает из себя весь запас несуществующего почти обаяния — его социальный ресурс, и без того сжатый до размера изюмины, заканчивается на милой улыбке, которой он одаривает Шастуна. Видимо, как-то даже слишком успешно, потому что тот, ехидно улыбнувшись, предлагает: — Давай так. Если я возьму трубку, то ты… разрешишь себя проводить. Я ж знаю, ты все равно на метро, а я подкину с ветерком. Вин-вин. Арсений не очень-то понимает, в чем заключается его «вин». — Че это вдруг? — щурится настороженно, будто беглая псина, впервые получившая нежность и ласку. — Да просто. С тобой же коннект не найдешь, а тут — хоть какой-то повод. Антон улыбается широко и открыто — можно подумать, в его мире это звучит классно, прикольно, молодежно. Арсений — бабка, возмущен больше, чем обрадован. — А ты не пробовал строить отношения без шантажа? — Да рано про отношения. Просто поболтаем. Я давно хотел, честно, но че-то не находил повода. Если бы Арсений ел — он бы подавился. Ну какого, в самом деле, повода — что Шастуну вообще от него нужно? Они не общаются толком — ну, не больше необходимого, и всякий раз тот ломается, как девственница перед первой брачной ночью, и будто нарочно затягивает арсеньевский визит. Со временем Антон начинает бесить настолько, что, когда он на смене, Арсений треть времени тратит на перекусы, изобретает понос и рвоту, вдохновенно врет про умирающего хомячка подруги — только бы не влипнуть в техничке на лишние полчаса. «Вот черт», — проносится у Арсения в голове секундой позже, и он как-то по-новому осматривает Антона — тот приглаживает бардак на голове ладонью, и это, конечно, ни капли не помогает. Как так вышло, что он, Арсений, ничего не заметил? — Давай уже покончим с этим, — говорит он вместо всего, что хочется сказать, потому что ему неинтересно выяснять отношения — но если Шастун, очаровательно заебывающий в своей симпатии, хочет еще и подвезти его домой, то для Арсения в этом — сплошные плюсы. — Держи. Он впихивает Антону телефон — и тот, приложив его к уху, недоуменно хмурится. — Там сбросили уже. Не дождалась тетя. Ну что ж… — Шастун жмет плечами. — Поехали. — Э. — У Арсения аж глаза на лоб лезут. — В смысле? Ты не выполнил условия сделки… в связи с технической неполадкой. Звонка не было. И, кстати, меня за это, возможно, натянут. Что-что, а спорить о работе не хочется совершенно — Арсений, как ни старается, не может спихнуть вину за потерянного клиента на Антона. Да, тот отказался говорить — но он и не должен; техники, в отличие от колл-центра, строгих инструкций на этот счет не имеют. Если Шеминов вздумает подкопаться, Антон легко отмахнется, мол, там за две минуты не решить было, но дело Арсения — консультировать до последнего, всего себя отдать на блюдечке, чтобы каждый позвонивший чувствовал себя важнее британской королевы. Этот пункт он по всем фронтам проебал. — А какие были условия? — Антон щурится. — Я же сказал, если я возьму трубку. Я взял. Буквально. И, улыбнувшись, он торжествующе крутит трубку в руках. — Ну ты сука, — вздыхает Арсений. Он, честно, понимает, что надо бы поспорить — просто из принципа. Но силы стремительно кончаются, и он действительно хочет домой — сердце сжимается от перспективы тащиться до метро, тереться о чужие тела в вагоне и по-пингвиньи шлепать по нечищеным заледенелым улицам. Можно игнорировать чужие подкаты — но не когда тебе предлагают почти телепорт до теплой ванной с имбирной пеной. — Так тебя подбросить? — подмигивает Антон. — Ни. За. Что, — выдыхает Арсений десятью минутами позже, когда они неловко выходят из офиса, то и дело соприкасаясь плечами, и добираются до подземной стоянки. — Ты с ума сошел, если думаешь… — У меня есть второй шлем! Это не делает ничего лучше. Арсений осматривает грозный, сияющий темным металлом мотоцикл — и представляет, как тот превращается в неприветливую груду хлама и размазывает его по асфальту. Вместе с Антоном и его чертовыми шлемами. — А как ты собрался пообщаться в пути? — настороженно спрашивает он, но почему-то не уходит. — Арсений, — вздыхает Антон так, будто в сотый раз объясняет ребенку, почему небо голубое, а трава зеленая, — ты всегда что-то не то слышишь. Я не говорил, что будем общаться в пути. Я сказал, что могу тебя подбросить и хотел бы поболтать. Не одновременно. Смекаешь? Нет, он все-таки бесит. — А когда еще? — Может, ты бы позвал меня на чай… Арсений поджимает губы — такого счастья ему точно не надо; хотя Шастун ни разу больше не намекает на присутствие в арсеньевских снах, и связанная с этим неловкость постепенно исчезает, тот все еще остается слишком… раздражающим и шумным. И большим — физически, хотя Арсений сам по себе — не крошка на ладошке. Ощутить себя меньше кого-то он может разве что во сне — там его партнеры нарочито гипертрофированы; быстрее, выше, сильнее — чтобы не страшно было доверить контроль. Внезапно все эти ваши БДСМ кажутся шуткой по сравнению с доверием, которое необходимо, чтобы сесть на пассажирское сиденье мотоцикла. Это не про лишний синяк на жопе — речь идет о жизни. — А ехать долго? — щурится Арсений, тыча пальцем в экран мобильника с открытым навигатором. — Я знаю, где ты живешь. Не смотри так, Серега проболтался, ничего я бы с этой инфой не сделал. Минут двадцать по кольцевой — и мы дома. «На чай не рассчитывай», — хочет сказать Арсений, только бы припечатать собеседника, но решает этого не делать. Во-первых, эффект неожиданности сработает лучше — пусть Антон посидит с фантазией о походе в гости. Во-вторых, тот ведь и отказаться может — а Арсению нравится перспектива уже через полчаса отогреть озябшие ноги в приближенной к кипятку ванной. Так что он сглаживает недовольное выражение лица и молча берет шлем из чужих рук. — Хрен с тобой, — закатывает глаза, — Шумахер. — Шумахер был автогонщиком, — говорит Антон, деловито усаживая Арсения за собой, надевая шлем и пристегивая с десяток каких-то совершенно неведомых ремешков. Это оказывается последним, что Арсений слышит. Не в жизни — но на какое-то мгновение кажется именно так; вселенная замирает, и Арсений впервые за долгое время ощущает себя… как будто главным героем фильма. Все вокруг смазывается до картонных декораций. Будто во сне он наблюдает, как Антон бережно выводит мотоцикл с парковки, как стартует, набирая скорость — железо под ним рычит, будто сопротивляясь нагрузке, и Арсению чертовски хочется спросить, не сломается ли оно. Он и спрашивает — да только ветер забивается под шлем и под куртку, и в уши, и, кажется, даже в мозг. Ну, ему, по крайней мере, не приходится поддерживать диалог. Арсений кричит — неожиданно для самого себя громко; сам почти не слышит, да только быстро начинает болеть горло, ледяной воздух пробивается до самой глотки, вылизывая внутренности. Запоздало приходят мысли о возможной простуде. И в целом весь рационализм включается поздновато, когда у Арсения нет ни стоп-слова, ни возможности повлиять на происходящее — вот бы где пригодился гребаный светофор из желтого с красным, да только он жмется ближе к Антону, наплевав на природную брезгливость, и орет сусликом на горе. В каком-то роде это даже терапевтично — так думает Арсений, но вслух, сползая с мотоцикла, выдает только короткое: — Пиздец. — Это первый раз, когда ты говоришь мне что-то до того, как я спросил, — фыркает Антон, улыбаясь так, будто выиграл в лотерею. — Я всегда говорю тебе что-то первый. По работе. Арсений жмет плечами — диалог ему наскучивает; да, пожалуй, лучше уж мотоцикл, чем перспектива развлекать Шастуна-водителя на переднем сиденье автомобиля. К тому же, мотоцикл быстрее — они лавируют меж привычно-осточертевших пробок, и у подъезда Арсений оказывается через рекордные шестнадцать минут. — Спасибо за услуги такси, — неуклюже улыбается он: все-таки не совсем свинья. — Извини, в гости не получится. — Не убрано? — У меня чисто, — с неожиданной страстью вскидывается Арсений. — Просто не хочу никого видеть. — Я дал тебе возможность отшить меня хотя бы вежливо. Антон кривит лицо в подобии страдальческой улыбки, машет ладонью — и так же стремительно исчезает в темноте улиц. Арсений на секунду задумывается, не стоило ли его все-таки пригласить — хотя бы погреться; он до сих пор не подозревал, насколько мерзко и холодно оказывается мчаться вот так на мотоцикле, если погода хоть на процент хуже идеальной. С другой стороны, ездить так — выбор Антона, и подбросить его — тоже выбор Антона, и Арсений ничем ему не обязан. Во всяком случае, он пытается убедить себя в этом, закидывая в ванную последнюю бирюзовую бомбочку с ароматом дикой мяты.

☓☓☓

Арсений думает: если есть во сне плюсы, то они — в том, что ему не нужно ни с кем договариваться. Он ведь приходит однажды на такую вечеринке — юнее, любопытнее, отчаяннее. Арсений тогда собирается с силами, готовится завести новые знакомства — даром что у него давно атрофируются мышцы, отвечающие за произнесение слова «привет». Он даже говорит что-то на круге знакомства — люди в странных гротескных нарядах передают микрофон, будто свечку в детском лагере, представляются, просят или предлагают какие-то практики… Арсению делают комплименты, хвалят за смелость, осторожно гладят по плечу — но так ничего и не предлагают; видимо, он сидит в углу со слишком суровым видом, и правило активного согласия у него читается на лице. В смысле, как раз отсутствие согласия — «нет» и «ни за что» поперек лба. В целом, люди не ошибаются — Арсений с трудом понимает, как может довериться и повиснуть в веревках в метре над землей, если с человеком, который эти веревки держит, перекидывается едва ли двумя предложениями. Жаль, эта светлая мысль приходит уже после того, как он отдает сколько-то тысяч за входной билет и еще пару — за приемлемо, «по-кинковому» выглядящие шмотки. Из клуба он тогда выходит еще до полуночи — ему, во-первых, рано вставать в офис, во-вторых, ощущает он себя не комфортнее, чем золотая рыбка в носке вместо целлофанового пакета. Арсению скучно, и грустно, и как-то особенно тоскливо, потому что он, весь в глубине души раскрепощенный, полный ярких фантазий, никак не может ничего из этого из себя вытолкнуть. Даже простое «мне нравится, когда…» он заканчивает чем-то вроде «…в чае нет сахара». Ни в коем случае не «…когда меня душат» и уж точно не «…два пальца в жопе». Во сне таких проблем нет. Арсений безусловно верит и в репутацию мастера, и в надежность креплений, пусть даже одинокое кольцо, к которому его подвешивают сразу за четыре точки, выглядит хлипким, как опущенная в чай сушка. Но ничего плохого случиться не может — Арсений послушно складывает за спиной руки, хватает себя за локти, позволяя обмотать себя тремя оборотами джутовой веревки. Та послушно ложится под грудь, мастер — немолодой мужчина в очках — протягивает ее через кольцо, вынуждая Арсения подняться на носочки. Он запоздало думает, что, наверное, это должно быть больно: колючий джут натягивается, и по всем законам физики мог бы впиться в тело, но сон смягчает ощущения — ровно до той степени, что Арсению необходима. В фантазии легко совместить несовместимое: Арсений любит следы от порки, но на деле нужно умереть, чтобы получить хотя бы пару непроходящих алых полос. Он видит такое только в блогах совсем уж мазохистов, но самому провести полчаса под обжигающими ударами — нет, спасибо. Во сне же хватает пары шлепков, чтобы ягодицы расцвели, а по бокам, на ямочках, остались крохотные синяки — такие, что не болят при нажатии и ощущаются скорее брызгами краски. Вот и взлетает он легко; полуподвес сменяется подвесом, мастер деловито отпускает веревку — голова у Арсения не кружится, хотя он даже в школе не мог висеть на турнике, чтобы не заработать мигрень. Туго затянутые руки не затекают тоже — но Арсений машинально шевелит пальцами, проверяя кровоток. И отдается легкому покачиванию. Наверное, логичнее было бы загадать пляж — и не набивший оскомину Туапсе, а какие-нибудь Мальдивы или хотя бы юг Турции. Но лучше — пальмы и бесконечная бирюзовая гладь, уходящая в горизонт. Но Арсению парадоксально милее качаться не на надувном матрасе в форме шоколадки, а в мягких веревках, пока чужие руки — черт знает, чьи вообще, но вопрос доверия снова не встает — гладят по бедрам, по животу, по груди… Арсений чувствует, как течет по коже массажное масло — чуть подогретое, будто из небольшой свечки. Невесомость поглощает его с головой, дыхание становится глубже; что-то подсказывает, что настоящее шибари ощущается не так. Но в его голове колючие веревки превращаются в перину, на которой просто удобно лежать, ну, выше остальных — как султан на роскошном ложе, подставляясь под ласки. Чьи-то пальцы проскальзывают вдоль челки, приглаживая непослушные волосы, чьи-то — не церемонясь, тянутся к члену. Член у Арсения стоит всегда — потому что это его сон. В реальности он бы, наверное, скорее обоссался бы от неловкости и ужаса, если бы, связанный, позволил кому-то вставить палец себе в анус. Сейчас же Арсений как может подается вперед, толкается в чужую ладонь, наверняка презрев пару законов физики. Ему жарко — ровно настолько, чтобы это ощущалось уютно; ему стыдно — но это только распаляет. Возбуждение, в реальной жизни спящее глубоко под ребрами, как дракон в сырой пещере, теперь вскидывает голову. Секунду он думает обо всяких проверках, о технике, о сборе данных — очень теоретически кто-то может посмотреть, что там снится младшему сотруднику колл-центра, Арсению Сергеевичу Попову. Но мысль выскальзывает из головы в момент, когда в него осторожно проталкивается второй палец — без сопротивления и без боли. И, конечно, елозит подушечками по простате. Идеально. После оргазма Арсений смеется — почти истерично, осознавая степень абсурдности ситуации. Очки на мастере блестят в свете неясно откуда взявшегося камина, кто-то третий обмахивает его веером, и в целом обстановка напоминает восточные сказки; остается разве что улететь в закат на ковре. Арсений может. Он в принципе что угодно может — он здесь царь, и бог, и… Взгляд, лениво проехавшись по толпе, тормозит на знакомом лице. Снова. Шастун — которого здесь в общем не должно было быть, господи, откуда только лезет — ехидно (или Арсению только кажется?) улыбается и совсем уж нелепо вскидывает вверх большой палец. Арсений трясет головой, привычно меняя мир под себя — прочая массовка испаряется, оставляя его лежать на полу, тяжело вздыхая от пережитого, но Антон так и остается сидеть на диване, по-детски поджав под себя ноги. Арсений часто-часто моргает, позволяя станции вернуть себя в реальный мир.

☓☓☓

Об этом определенно нужно поговорить. Наверняка нужно — но, господи, с кем? Наутро Арсений первым делом бежит в техподдержку, но на месте оказывается только Шастун — набивший оскомину Шастун, от которого некуда деться. Он сидит в полумраке, стеклянными глазами уставившись в три больших монитора, по которым ползут непонятные графики. За его спиной мигают какие-то ящики — то ли процессоры, то ли системные блоки, то ли чайники необычной формы; Арсений в технике не разбирается. И в себе, видно, не разбирается тоже — но знает, что обсуждать свои сны с Антоном ему не хочется. Он в целом ощущает себя загнанным в капкан лосем — и копыто прижало, и рога царапаются о дерево. Пытайся сдвинуться — найдут и сожрут. Потому что обсудить с кем-то его проблему решительно невозможно — внутренний параноик шепчет, что по служебному номеру его найдут, записи снов — поднимут (компания сколь угодно долго может внушать клиентам, что таковых не имеется, но кто-то же собирает статистику с пользователей)… И что тогда? Кто-то узнает, что он во снах ебется с приколом — восхитительно. Следом — почти сразу — приходит мысль, что он такой наверняка не один. Ну невозможно, чтобы во всем мире только Арсений был закомплексованным одиночкой, нашедшим способ изощренно задрочить собственные фантазии с помощью станции. А если бы и один — чем это хуже фантазий об отпуске? Арсений думает, что с этих пор на всякий случай будет генерировать сны исключительно о жарких странах; если кто и полезет смотреть поломку, пусть видит песок на мальдивских пляжах. Но это если проблема еще хоть раз возникнет — сейчас-то острой необходимости нет; подумаешь, он вылетает из собственного (за реальные деньги) оплаченного сна, потому что раз за разом видит там своего коллегу. С кем не бывает? Арсений — волк из мема, может и потерпеть. Так он говорит себе, пока нерешительно топчется на пороге чужого кабинета, но Антон все-таки отрывается от череды графиков на мониторе, и лицо его озаряет какая-то слишком довольная улыбка: — Арсений! — Он подскакивает, будто ребенок, увидевший под елкой коробку размером с его собственный рост. — Я уж думал, после вчерашнего ты больше не захочешь со мной общаться. — И до этого не горел желанием, — машинально отмахивается Арсений. — А ты забавный. «Ты тоже», — хочет сказать Арсений, потому что его, конечно, как только ни называют, но забавным — чертовски редко. Он годами делает все, чтобы перестать быть клоуном. С детства — ты слишком шумный, Арсений, ты заметный, Арсений, тебе дадут пизды за эти штаны, Арсений… И он учится — выбирает невзрачные вещи, меняет авторские расписанные толстовки на рубашки, застегнутые до последней пуговицы. Почти уже не замечает, как давят на горло плотные воротники. — Не уверен, что это комплимент, — криво улыбается он: нужно же поддержать беседу. Кому и зачем нужно — этого Арсений не знает, но хорошие отношения с коллегами — вроде как важно. — Или в смысле, что я с приколом? — С нюансом, — серьезно отвечает Антон. — Мне иногда кажется, что особенностей у тебя больше, чем ты хочешь показать. Может, ты поэтому такой замкнутый — боишься сделать что-то не так, и что окружающие поймут, что ты — живой человек со своими особенностями. Проще вообще не открывать рот, чтобы не ляпнуть чего-то неординарного, что выделит тебя из толпы. — Ты… — Арсений задыхается, во-первых, от чужой наглости, во-вторых — он действительно удивлен, что Антон знает слово «неординарность», еще и употребляет его в речи. — Мне не следовало всего этого говорить, — быстро отмахивается Шастун. — Если бы можно было отмотать время на пару минут назад, я бы не ляпнул эту бестактную чушь, а просто предложил бы тебе чаю. Но у меня нет такой суперсилы. Кстати, если бы ты загадал иметь суперспособность, то какую? Антон шумный. И раздражающий. И с поразительной уверенностью прет туда, куда не звали — Арсений разве что не обвешивается знаками «стоп» и «не влезай — убьет», а тот будто не замечает. — Я бы хотел быть человеком-невидимкой, — почему-то отвечает Арсений вместо «пошел ты в жопу». Он не добавляет, что, в целом, и так опасно приближается к данному состоянию — и обещает себе, что если Антон ляпнет что-то подобное, то он просто развернется и уйдет, может, прежде ошарашив пощечиной этого любителя психоанализа. Но тот только кивает и спрашивает: — Чай-то будешь? Арсений соглашается: вездесущая тревожность кричит, что друзей нужно держать близко, а врагов — еще ближе. Хотя Шастун ему не враг — скорее, непонятная дикая зверушка, топчущаяся у закрытой палатки и выпрашивающая угощение. Невозможно не предложить ему печеньку — но нет и гарантии, что вместе с крекером тот не отгрызет целиком руку. Арсений не любит неопределенность: в его жизни все умещается в расписание, от работы до мытья холодильника (раз в два месяца), пола (раз в три дня) и окон (когда-нибудь, хотя бы по весне). Ровно поэтому Антона хочется… познать. Упорядочить. Разложить по коробочкам — шутки про расчлененку сами собой лезут в голову, и Арсений заходит в чужой кабинет, по-дурацки смеясь; Антон смотрит на него как на идиота. Интересного идиота. Потрясающе. Он почти успевает возмутиться наличию всего одного — ради бога! — стула; в глубине души вскидывает голову зависть — сам-то Арсений сидит в офисе размером с чистое поле, и там все непрерывно разговаривают по телефону. К концу дня голова у него дубовая, язык заплетается, а вежливое «Здравствуйте, чем могу вам помочь?» слышится даже в шуме поездов метро. Антон же открывает один из нескольких тонких высоких шкафов, расставленных по периметру, так что стены похожи на сплошное скопление белых дверей, и достает непонятный тубус. Тот, в свою очередь, в два движения превращается в стул — мягкий, походный; с таким можно собраться на какую-нибудь рыбалку. — Пардон. Условия не лучшие. Арсений молча садится; ткань под ним прогибается почти до пола. — Зато у тебя есть чайник. — Я позавтракаю, не против? Ответа Шастун не дожидается — из очередного шкафа на стол плюхаются пакеты с лапшой, цветастые кружки с логотипом кофе. Небольшое помещение заполняется удушающим запахом специй. Арсений сглатывает слюну. Питание у него тоже расписано — не по минутам и даже не по калориям, но, если ведешь жизнь обычного офисного работника, приходится минимально держать себя в руках. Это сложно: в моменты жизненных драм Арсений превращается в хуманизацию сериала «Секс в большом городе» — хочет сидеть с огромной банкой мороженого и черпать поварешкой карамельную сладость. Приходится же заказывать фруктовые чипсы, а если и мороженое, то мало и без добавок — так и полезнее, и горло заболит с меньшей вероятностью. Если это какая-то ментальная проблема (а это наверняка она), Арсению плевать — есть то, что волнует куда сильнее. Например, зашкаливающее одиночество, от которого он защищается всеми возможными ментальными стенками, а оно все равно дует сквозняком под дверь. — Бля, невежливо как-то, — спохватывается Антон запоздало, как тормозящая станция, подгружающая по пикселю в минуту; Арсений ждет, что тот, осознав масштабы вони, упакует все обратно — хотя проще загнать джинна обратно в бутылку, чем проветрить крохотную техничку. — Ты ж тоже не ел наверняка. А если и ел, то будет второй завтрак. Хошь? Арсений недоуменно приподнимает бровь. — А с чем… оно? — кивает на зеленый пакетик в чужой руке; кислотный оттенок будто намекает на последствия для желудка — но Арсений проникается атмосферой. К тому же, нет шансов, что Антон откажется от своей идеи, а молча сидеть и смотреть, как тот, наверняка чавкая, всасывает лапшу с вилки, у Арсения нет желания. — Есть курица, грибы, курица и грибы, и… — Антонов взгляд скользит по одной из упаковок. — Курица и грибы по-азиатски. — Выбор королевский. — Уж извольте, ваше высочество, — смеется Шастун, расшаркиваясь в шутливом поклоне; отросшая челка едва не попадает в свежезаваренный кипяток. Арсений выбирает курицу — рассуждает, что, чем меньше в пакете добавок, тем меньше шанс, что завтрак его убьет. Или спровоцирует гастрит. Но сейчас у Арсения нет гастрита — и любых других проблем со здоровьем, и он вынужден признать, что такой завтрак ему нравится. Уж точно больше опостылевшей овсянки быстрого приготовления, которую он заваривает каждое утро, потому что сил на что-то серьезное не хватает. — Тебе не кажется, — говорит он в неуютную тишину, хотя спрашивает будто сам себя, а смотрит и вовсе в угол, — что нашу готовность к жизни можно оценить по завтраку? Типа, я когда только начал работать — там были и яйца пашот, и авокадо, и тосты модные. Потом сил стало хватать только на макароны, то есть, извините, на пасту — накидал все, что есть, посыпал сыром — готово. Антон смотрит на него молча — как пингвин в зоопарке, тот, что все видит и слышит, просто не любит. Арсений задается вопросом, что вообще заставляет его открывать рот. Желание поддержать диалог? Или, хуже, желание поддержать диалог конкретно с Антоном? Возможно, он просто хочет напугать Шастуна, чтобы тот оставил затею с ним подружиться. — А сейчас что? Арсений невесело улыбается. — Я бахаю овсянку из пакетика. Если есть свежие фрукты и силы их нарезать — вообще хорошо. Антон улыбается. — Виноград. — Что? — Виноград можно не резать. Сорвал с ветки, кинул сверху — и уже гурман. Арсений качает головой, забирая из чужих рук сразу две кружки — с лапшой и с чаем; дешевый пакетик рассыпается почти сразу, чаинки ползут по поверхности воды. Арсений отхлебывает. Отчего-то кипяток, прожигающий горло, ощущается почти уютно. — А знаешь, в чем разница между нами? — спрашивает Антон с улыбкой — та будто приклеивается к его лицу; возможно, это ему нужно было работать на звонках, вежливо протягивая «Добрый день, служба поддержки центра…» по сотне раз в день. — Почти во всем? — поддевает Арсений. — И это тоже, но. Ты, судя по завтракам, уже не готов к жизни, а я — еще не готов. Типа, у меня не было периода пасты с сыром. Я вот сразу из хлопьев к бутербродам, а оттуда — к лапше. Разные стадии, но всегда вайбы бомжа. Здоровое питание — вообще не обо мне, хотя иногда думаю, что надо бы. — Когда желудок скрипеть начинает? Арсений смотрит укоризненно, и, в полном противоречии собственным словам, всасывает лапшу с пластиковой вилки. — Да ладно, у меня организм вообще железный, мы подростками блейзер только так сосали. И если хочешь пошутить про «не только блейзер»… — И не думал. Арсений отвечает вроде бы искренне — да только до этой секунды; мысли об Антоне, отсасывающем что-то кому-то в холодном подъезде, накатывают внезапно, как лосось в кустах черники. Или даже не об Антоне — фантазия быстро вычеркивает коллегу из уравнения, заменяя на случайного красавчика, чьего имени Арсений не знает. Он парадоксально тоскует об утраченной юности — юности, в которой не нашлось места безумствам, впискам, даже алкоголю; Арсений впервые пьет в девятнадцать. Вино на дне рождения у тети. — А ты пользуешься станцией? — спрашивает он наконец: обсуждать отсосы не хочется. — В плане, для снов? — уточняет Антон. Арсений, честно, не знает, как можно было понять вопрос иначе, но на всякий случай кивает. — Не. Предпочитаю не пускать ничего лишнего в свою голову. К тому же, я знаю, как оно работает, и, извини, не доверил бы свои фантазии этой штуке. — В смысле? Арсений вскидывается слишком резво — если Шастун и не знал, то теперь может догадаться, что у него со станцией есть какие-то личные отношения. — Ну. Оно может сломаться, полететь, я видел случаи, когда записи со станции жены транслировались мужу. А она там ебалась… — И что такого? — Со своим начальником. Днями и ночами об этом мечтала, аж приоритетным сновидением сделала. Прикинь, измена мужу на вкладке «избранное». Арсений хмурится; в буклетах, которые он уже может цитировать по памяти, ничего такого не говорилось. — Как это работает? — Так же, как синхронизация контактов, если зашел в один аккаунт в гугле. Ничего нового. Мы не так далеко ушли от допотопных музыкальных станций, которые врубают один плейлист всем обитателям квартиры. — Но сны же… — Арсений давится. Что он скажет — что это личное, интимное, вот это все? А то Шастун не слышал этого прежде. — В любом случае, мечтать о сексе с начальником — это даже не измена. Может ей стать, но, по сути, какая разница, на что человек дрочит? Если она развлекается во сне, а по жизни физически остается верной, то… — Мне правда нужно объяснять, что измена — в первую очередь в голове? — хмурится Шастун. — Если тратишь большую часть дня, мечтая о сексе с кем-то, это уже нечестно. — Но это не контролируется! — У меня нет цели тебя переубедить. — Антон трет пальцами глаза; Арсений готов поклясться, что те слезятся из-за запаха лапши. — Извини. Мои последние отношения закончились из-за такой херни, так что это, можно сказать, больная тема. Если бы Арсений мог, он бы сказал что-то поддерживающее. Или уютное. Или еще как-то отреагировал бы на неожиданное откровение. Но его социализация, кажется, заканчивается где-то в шестом классе — он может разве что стукнуть Антона портфелем и, гогоча, убежать по коридору. Поэтому он говорит только: — Мои последние отношения и не начинались. — В смысле? Арсений моргает чаще положенного. Ну, вот так — откровенность на откровенность; он выплевывает данный факт из своей биографии почти обиженно, чтобы смутить Антона в ответ неуместной честностью. Чтобы тот тоже задумался, как лучше отреагировать, когда малознакомый коллега признается в чем-то интимном посреди начатого из вежливости диалога. Как глупо было думать, что Антона можно чем-то смутить. — Ну… вот так, — жмет плечами Арсений, будто оправдывается. — Сначала было рано, потом — некогда, потом я привык к одиночеству. Ну и… Он хочет уже сказать, что все его потребности — в основном сексуальные — закрывают сны, но после Антоновых откровений про работу станций упоминать их хочется не особо. — Но ты же классный. Типа, прям крутой. Не может быть, чтобы к тебе никто не подкатывал. — Никто не догадывается о том, какой я классный, — нарочито небрежно бросает Арсений, не добавляя колющееся на языке продолжение: «…даже я сам».

☓☓☓

Они общаются уже неделю, но никаких подробностей про присутствие Шастуна в своих снах Арсений так и не выясняет. Он и не спрашивает — разговор не сворачивает в ту сторону, и они просто обмениваются короткими заметками каждый о своем дне, изредка переходя на мемы. Антон присылает картинку с котом в очках и подписью «классный перец» в ответ на банальное «как дела?». Арсений смеется — и возвращает эмодзи со жгучим перцем чили. И все-таки в сны Арсений не возвращается — не может. Только не после того, как Антон смело делится с ним каждой мало-мальской неполадкой в работе станции. Выслушивая неформальные отчеты об ошибках, Арсений вообще перестает понимать, как можно доверить этой штуке собственное сознание — хотя станция при всем желании не затронет жизненно важные функции, да и повлиять на мозг не может, но вывалить в мир все то, что клиент себе назагадывал — запросто. И это пугает до чертиков. Ситуация — как в подростковом возрасте, когда Арсения пришибло паранойей, и он ежедневно заклеивал веб-камеру новым кусочком скотча. Шутки про личных ФСБшников плодились везде и всюду, и, хотя он был ну почти уверен, что все это бред, на всякий случай проверял, накрепко ли замотана вебка, прежде чем подрочить на очередное позорное видео. Не позорное порно Арсений не смотрел — идея банального проникновения члена в вагину перестала привлекать его еще лет в тринадцать, когда знания были чисто теоретическими, и попытки совершить то же на практике успеха не возымели. Ему нравилось что угодно — давать и получать удовольствие, легкую боль, играть с перекосами во власти, но не вставлять половые органы друг в друга. И это тоже не помогало в поиске спутницы — или спутника — жизни. Не то чтобы Арсений, конечно, искал. Станция появилась у него в числе первых — он почти только поэтому и пошел работать в офис, чтобы тестировать новинки, да и получить саму станцию по цене, почти равной нулю: денег на магазинную модель не было. Арсению открылся новый мир — кислотно-яркий, дарящий столько серотонина, что тому впору бы уже выходить со слезами, слюной и потом. А теперь нет и этого. Арсений делает это почти только из вредности — смотри, мол, вселенная, как могу: настраивает станцию на безобидную картинку отпуска, одну из стандартных сцен из общего каталога. Разве что немного подправляет картинку, добавляя больше тусовочной ночной жизни, но в целом — ничего такого, что нельзя было бы показать детям. И — с головой падает в фантазию. Специально — в ночь с субботы на воскресенье, чтобы проспать подольше, а весь день проваляться с эмоциональным похмельем. Все проходит идеально. Даже слишком — так уж точно бывает разве что во сне. Девушка на ресепшен встречает его, покачивая бедрами в яркой гавайской юбке, сразу же предлагает целый поднос коктейлей, и Арсений уносит его к бассейну — незачем распыляться. Он плюхается на шезлонг, наблюдая за прочими гостями: молодые парни и девушки резвятся в лучах закатного солнца, достаточно далеко от самого Арсения, чтобы соблюсти повышенные требования к личному пространству. До него не долетают брызги, вокруг не кричат надоедливые младенцы, которых родители зачем-то потащили в отпуск. И солнце — теплое, ласковое, не обжигает, но нежно целует вдоль позвоночника, когда Арсений переворачивается на живот, как котлета, которую переворачивают лопаточкой. Он чувствует себя героем песни «южная ночь»: девочки-мальчики танцуют — Арсений поглядывает на них из-под прикрытых ресниц, любуясь происходящим, как хорошей картиной. Может позволить себе не спешить: это обычный отпуск заканчивается, и нужно впихнуть все удовольствия мира в две недели за вычетом джетлага, в фантазию же можно возвращаться еженощно. Когда Арсений захочет — втиснется в пенную дискотеку, склеит того красавчика в красных шортах (в нем отдаленно угадывается продавец из книжного, куда Арсений ходил классе в седьмом; и вспомнится же такое!), напьется до одури, потанцует голым на столе… Да что угодно. Сейчас он хочет только лежать — и чтобы никто… — Привет, — раздается над его плечом, и соседний шезлонг трещит под чужим весом. Арсений оборачивается — и теряет дар речи. — Добрый… — Он оглядывается на небо, будто проверяя положение солнца для актуального приветствия; то почти закатывается за горизонт. — Добрый вечер. Арсений не должен отвечать — он вообще никому ничего не должен: это ведь его сон! Он хоть и не платит за подписку, но делать может все равно что вздумается. Вот только в его «что вздумается» вмешивается вездесущий Шастун — сидит напротив в нелепых леопардовых шортах, прижимает колени к груди, улыбается — тепло-тепло. Арсений невольно чувствует, как в животе дергаются какие-то неведомые материи — и хочется пригладить Антоновы кудряшки. Какого черта? Арсений жмурится, пытаясь выкинуть Антона к чертовой матери — потому что может. Это ведь его сон. Но когда Арсений распахивает глаза, Шастун так и сидит на месте — только скрючивается еще сильнее; и как у него не болит спина? Приходится перевернуться, лениво приподнять бровь в немом вопросе. По Антоновому лицу расплывается раздражающе привычная улыбка. — Если ты не хочешь меня видеть, я могу… — Тот неопределенно машет ладонью куда-то вбок. — Если честно, ты просто выглядишь ужасно скучающим, поэтому я решил, что тебе нужна компания. — Ты решил? Арсений ненавидит такие моменты, но сейчас он вынужден прислушаться к себе. Думать о том, что чувствуешь и чего хочешь — какая отвратительная концепция; хуже и опаснее, чем плыть по течению, изредка натыкаясь на плывущие параллельно палки и прочий мусор. Арсений заглядывает внутрь своей души как в бездну; бездна смотрит на него в ответ и выдает неожиданно: — Ладно. Давай прогуляемся. Антон вскакивает с энтузиазмом щенка, которого надо бы выводить шесть раз в день, а нерадивый хозяин на сутки умотал на тусовку. Закатный пляж оказывается пустым — и Арсений уже не спрашивает себя, какого черта подсознание помещает их в настолько интимную обстановку. С одной стороны, это, конечно, плюс самостоятельно формируемого сновидения — черта с два ты прогулялся бы в одиночестве даже у самого дорогого отеля; с другой стороны — как будто перегорают последние предохранители, и Арсений трется ближе и ближе к Антону, почти ежесекундно напоминая себе, что все это — сон. Его личный, неприкосновенный, и реальный Шастун никогда не узнает о его безбожно отвратительном флирте. — Ну ты хотя бы целовался? — спрашивает Антон, когда они доходят до края — пляжа, но как будто бы всего мира — и садятся на песок; тот не придется вычищать из одежды, потому что Арсений проснется раньше, чем это станет актуальным. — Хоть раз в жизни. — Конечно. — Арсений поджимает губы. — Давно, правда. Но вообще… почему тебя это волнует? «Это не его волнует, а тебя самого, — тут же щелкает себя по носу, и новоприобретенная осознанность ощущается скорее минусом. — Плод твоего воображения не сделает ничего, что ты бы не хотел». — Просто было бы слишком нагло украсть твой первый поцелуй, — киношно отвечает Антон, наклоняясь к его губам. — Я и сексом, если что, занимался, — успевает глупо сообщить Арсений, прежде чем Шастун притягивает его к себе. Красиво. Осторожно. Идеально. Антонов язык изучающе проходится по пересохшим губам, прикусывает, выдыхает шумно — будто волнуется. Или, точнее, Арсению хочется думать, что воображаемый Антон переживает из-за их поцелуя — у него самого сердце колотится бешено, и это даже странно, учитывая, сколько поцелуев было у него во сне. Да что там — его трахали, за все конечности привязав к клетке, и подвешивали за анальный крюк. А пробирает — только сейчас. — Я не буду заниматься с тобой сексом, — серьезно говорит Шастун. — Если есть что-то менее романтичное, что можно сказать после поцелуя, то я этого не знаю. — Смотри, мертвый енот! Арсений дергается. — Где? — Это пример, дурак. Согласись, чуть менее романтично чем отсутствующий секс. — Он смеется. — А еще — наступить в коровье говно, натирающая обувь, раннее утро ноября, когда нужно куда-то идти… Мир полон отвратительного. — И ты. Ты отвратительный. — Звучит как флирт первоклашки, — совершенно не обидевшись, парирует Антон. Арсений думает: хорошо, что все это — сон. Что не существует ни этого Антона, ни пляжа, ни подростков, которые играют в волейбол вдалеке. Воздух на горизонте плотный, сизый, пахнет чем-то, что Арсений идентифицировать не может. Шастун под его взглядом краснеет — и, наспех скинув футболку, бежит в воду; дурацкие леопардовые шорты липнут к ногам, когда он долго-долго шагает вглубь океана — тот, как деревенская речка, долго держится примерно на уровне колена. Но последствий не существует. Что бы Арсений ни сделал — это останется его личным, а значит — можно не убивать кринж, только убить ту часть себя, которая кринжует. О том, почему Антон накрепко прописывается в его снах, можно подумать завтра.

☓☓☓

Или через неделю. Через две. Или примерно никогда. Так думает Арсений через какое-то время, когда — бывает же! — снова встречает Шастуна внутри сна. Тот не появляется долго — Арсений даже умудряется заскучать; они кое-как общаются и в жизни, но это — другое, там есть шанс облажаться, а это делает все слишком рискованным. Когда Арсений возвращается на работу после их импровизированного отпуска и болтовни до утра на пляже (спасибо, что благодаря станции все равно ощущает себя свежим и отдохнувшим), Антон косится на него виновато, будто щенок, порвавший любимую обувь, а на вопросы отвечает, что просто устал. Арсений ловит себя на нехарактерном желании помочь — и, не найдя ничего лучше, заказывает ему с десяток вонючих пакетов с лапшой. Сам не приходит — поддерживать словами он не умеет, а вот нелепый подарок — это пожалуйста. Антон отвечает скупым «спасибо», даже без смайлика, и Арсений снова упускает момент, когда это становится сколько-нибудь важно. Но в целом — все идет своим чередом. Через пару дней Арсений ставит поехавшую кукушечку на место: напоминает себе, что это во сне у них была встреча, которую оба под конец признали свиданием, в реальности же они разговаривали в живую от силы раз десять, если не считать моменты, когда Антон безуспешно пытался завести диалог. Они не друзья; с натяжкой — приятели, но это не обязывает Антона делиться личным. Каждый имеет право не оправдываться за кислое выражение лица. Арсений отваливает. Отлепляется, как потерявшая вкус жвачка: не так уж он успел привязаться, чтобы веселый работник техподдержки, исчезнув, оставил дыру в его ледяном сердце. Да, Шастун оказался лучше, чем казался со стороны, и мысли у него бывают интересные, и шутки нетривиальные (Арсений однажды искренне заявляет, что тот мог бы стать хорошим комиком), но в целом — детсадовское «не хочешь — не надо» работает на ура. А потом Антон ему снится. Опять. Господи. Когда взгляд привычно соскальзывает в сторону и натыкается на знакомое лицо, Арсений думает, что лучше: выкинуть станцию или сжечь. Или сжечь, а потом выкинуть. Он начинает подозревать, что подсознание предательски по Антону скучает — больше, чем Арсений готов признать. А рефлексировать это, когда в анус проскальзывает гигантское силиконовое щупальце, оказывается более чем неловко. Арсений жмурится. Шипит. Дергается, когда по ягодице прилетает ощутимый шлепок — скорее унизительно, чем больно. Кожа под чужими пальцами вспыхивает. Арсений может сбежать — и телепортироваться куда-нибудь в угол зала, и даже выскользнуть из сна; аварийный выход встроен в каждую станцию и работает по аналогу стоп-слова — или, точнее, стоп-мысли. Замороченный механизм известен Арсению от и до. От осознания того, что он сам выбирает вибрировать мелкой дрожью в мягких веревках, обессиленно отползать дальше по мягкому цветастому ковру, мозг переплавляется во что-то желеобразное — Арсений будто сквозь толщу воды наблюдает, как Антон подходит ближе, и… Откуда у Антона тентакли — неясно, но — открытие вечера — секс с живым обладателем щупалец ощущается не так, как проскальзывающий внутрь силикон. Арсений не понимает, как, и даже не пытается задаться вопросом, зачем, но Антон оказывается близко-близко — выпускает лиловые щупальца, и те горячими липкими волнами пробегаются по всему телу. Одно щупальце поглаживает грудь, скользит на шею, рождая неясную панику; Арсений дергает бедрами, но те не слушаются, намертво смотанные двумя веревками. Шестнадцать метров жгута делают из человека — живую куклу. Арсений выдыхает, отводит взгляд, пытаясь сбежать от собственных ощущений — он пробовал всякое, но признаться, что его возбуждает коллега, чьи щупальца с присосками скользят вдоль члена? После такого Арсению понадобится психолог. Очередное — господи, сколько их? — щупальце ложится на щеку, вынуждая повернуться лицом к лицу. — Ну посмотри на меня, — улыбается Антон, пока его конечности обвивают, ласкают, приклеиваются к многострадальному арсеньевскому телу. Арсений мотает головой. — Я — это буквально ты, неужели боишься посмотреть сам себе в глаза? И правда — боится. Неясно даже, как после такого сна подойти к зеркалу, принять душ — и, как ни в чем не бывало, отправиться на работу в одной из выглаженных плотных рубашек. Арсений ощущает себя персонажем Кафки — все, что он о себе знал, подвергается анализу, пересмотру, и… Крохотный кончик щупальца проскальзывает в уретру. Арсений кричит. — Там еще люди есть, — выдыхает жалобно; смотреть на них все равно легче, чем нырнуть в гипнотический Антонов взгляд. — Декорации. Пустышки. Арсений ведь и сам это знает — но отчего-то ему кажется, что, происходи все в реальности, окружающие тоже казались бы малозначительной массовкой. От этого знания под ребрами снова вспыхивает стыд. В реальности они никогда не стали бы трахаться на ковре в малоизвестном клубе. В реальности у Антона не было бы растущих отовсюду щупалец. На контрасте с руками тентакли ощущаются холодными. Ладони у Шастуна — что железные пластины для клеймления, и в моменте Арсений готов поклясться, что те оставят на бедрах несмываемые отпечатки. Закрадываются мысли вроде: а как идти на работу? Как просыпаться? И вообще что-нибудь — как? Антон скрадывает их — языком проходясь по воображаемому сухому прессу, поднимаясь с поцелуями до груди и по-вампирски кусая в шею. Арсений не хочет ни о чем думать. Вообще. Он кончает с глухим стоном, когда проворные липкие щупальца елозят по головке члена, а Антоновы губы шарятся где-то у свода его стопы. Фантомное ощущение тентаклей, поглаживающих где-то ниже живота, остается надолго. Его хватает на утро, которое Арсений почти полностью проводит, уставившись в плавающие в кипятке чаинки, и до того жуткого момента, когда Антон вылаливает его за локоть и прямо посреди столовой заявляет: — Нам надо поговорить. «Спохватился», — злобно думает Арсений, всячески притворяясь, что внутри не вспыхивает смущение. Ему нечего стесняться: Антон — это Антон, а тот, из его сна, и правда был видением. Даже если неожиданно приятным. Даже если Арсений ненароком подумывает сохранить этот образ в избранное и доставать по праздникам, как сервиз из маминого шкафа. Ему хочется отмахнуться, только чтобы не шатать и без того хрупкий в последнее время мир. Ну вот зачем. И смотреть на Антона все еще неловко, и образы из сна переплетаются с реальностью. Арсений машинально скользит взглядом по чужим бедрам — во сне оттуда неведомым образом вырастали тентакли; у Антона настоящего на поясе висит цепь, а сами джинсы держатся на честном слове, будто были куплены на пару размеров больше положенного. Антон кивает на одну из переговорок — крохотное помещение, предназначенное то ли для звонков по видеосвязи, то ли для диалога максимум двух человек. Узкий стол оказывается единственным препятствием между ними — Арсений плюхается на раскладной стул, но ощущает себя застрявшей в банке шпротой. Спасибо, Шастун догадывается задернуть жалюзи, рождая минимальную приватность. — Ты чего хочешь-то? — спрашивает наконец Арсений. Грубо. Даже слишком. Он запоздало анализирует — до сих пор их с Антоном общение состоит из нескольких незначительных диалогов, пары недель переписок ни о чем и робких улыбок друг другу в столовой. Негусто. Но по меркам Арсения Антон врывается в его жизнь ураганом — только так ощущается даже минимальное вторжение в негибкую систему. А его мир — замкнутый, густой, недвижимый. До сих пор все потрясения для Арсения приходятся на сны — и там это безопасно. Ни один партнер не выбирается из сновидения, не садится на его кровать и не предлагает обсудить, что было между ними этой ночью. Ни один не заказывает доставку цветов по найденному случайно адресу. Ни один не… …не сидит напротив, вибрируя мелкой дрожью, как та девчонка, которую Арсений видел на вечеринке, с подключенными к заднице электродами. — Мы друзья? Арсений, не успевая даже задуматься о вежливости, мотает головой из стороны в сторону так быстро, что она начинает болеть. — Максимум приятели. Без обид, мы общались два с половиной раза, и… — Он тушуется, желая сгладить грубость; хотя это каноническое событие, в него нельзя вмешиваться. — Друг — это что-то надежное, проверенное временем. Человек, который всегда рядом, понимаешь? — У тебя высокие стандарты. Антон не обижается, кажется, и ничего не ждет — просто констатирует факт. — Может, поэтому у меня нет друзей, — невесело улыбается Арсений. Сейчас, пожалуй, не время рефлексировать причины данного явления. Арсений вперед Антона говорит себе, что в этом, наверное, есть проблема — на самом деле ему не нужно мнение доморощенного профессора Шастуна о его образе жизни, чтобы понимать, что так жить нельзя. Арсений, некогда деятельный и полный хаотичного безумия, ощущает себя камнем, который медленно обрастает мхом — но не слушать же нравоучения. Впрочем, Антонову реакцию он тоже придумывает сам — сам же пугается, бесится, нервничает и готовится отбиваться. — Я не собираюсь на тебя нападать, — говорит тот, вскидывая в воздух руки; как только чувствует? — И говорить, что ты сам виноват, тоже не буду. Я просто… правда хотел бы общаться. И я такой не один. — В смысле? — Ну… — Антон мнется. — Я иногда слышу, как кто-то говорит, что хотел бы тебя куда-то позвать, но все вроде как отчаялись. Ты ж все равно не пойдешь. — Хотел бы поспорить, — жмет плечами Арсений, — но, пожалуй, да. Я бы не пошел. Но хоть самооценку бы почесали. Антон снова застывает — и как же он отличается от того Антона из сна. Арсению все еще сложно не проводить параллели, перед глазами встают картины их совместного отдыха; должно быть, он все-таки озабоченный — неудивительно, учитывая, что он годами использует станцию почти только для удовлетворения странных фетишей. Но все-таки. Одно дело — дрочить в туалете, другое — сидеть напротив коллеги, понимая, что его реальный образ накладывается на человека, чей член во сне побывал у тебя в глотке. — В общем. Я хочу дружить, но не могу, потому что… — говорит Шастун — и замолкает; его, честное слово, хочется потрясти за плечи. Арсений сам себе додумывает миллион версий: потому что ты, мол, неинтересный, и я разочаровался, и вообще. Но Антон выдает совсем другое. — Мне кажется, как-то глупо строить отношения на лжи, и я… Помнишь, ты оставлял заявку на ремонт станции? Арсений дергается: вот это неожиданный переход. — С трудом, — признается честно; его память — что решето, там едва держатся события последней недели. «Или дни слишком унылые и сливаются в серую жижу», — услужливо поддевает подсознание. — Я был человеком, который перенастраивал всякие твои… системы. И — так вышло, случайно, я даже не знал, что так бывает, но — нашел лазейку, позволяющую… проникнуть в твой сон. Понимаешь? — Не особо, — говорит Арсений заторможенно — и сам не понимает, врет он или нет. Технически — да, смысл произнесенного укладывается в голове, но какое это имеет отношение к… — Я не собирался, правда. Но потом захотел разобраться, как это вообще устроено. Это ужасно нечестно, но ты стал… чем-то вроде подопытной мыши. Не осуждаю, если ты решишь уйти прямо сейчас. Арсений, может, и хотел бы — да только неведомая сила прижимает его стопы к полу; кажется, это любопытство — он здраво понимает, что, если они не поговорят сейчас, больше момента не будет. Где-то рядом с этим знанием расцветает раздражение — кто вообще устраивает серьезные разговоры на бегу? С другой стороны, он, если захочет, всегда может уйти, отмазавшись работой — его перерыв и без того подходит к концу. А еще — Антон, кажется, знает его больше, чем должен, потому что сам по себе Арсений мог бы годами бегать от разговора, и зажать его в тесной комнате — значит, хоть с какой-то вероятностью получить желаемое. Как же зыбко оказывается его активное согласие. — И? — наконец выдает Арсений; ничего содержательнее не ложится на язык. — И я попал в ловушку. Захотел с тобой познакомиться после этого, но все резко стало неэтичным, потому что, ну, я видел твои сны. И это такой себе фундамент для дружбы. — Да уж, мои-то сны. Арсений жмет плечами; потрясающе, по какой широкой дуге они обходят содержание, собственно, сновидений. Антон политкорректно обозначает проблему как «я влез в твою голову», а не «я видел, как тебя драли во все щели». Он вспоминает тот первый раз, когда заметил Шастуна внутри своего сна — когда мир от напряжения треснул, рассыпался пикселями, отбрасывая его в собственную кровать. В реальность. И что это было? И первый ли это был раз? Арсений не уверен, что хочет знать, но… — Сколько раз ты приходил? — все-таки спрашивает он. — И что видел? Шастун неожиданно краснеет до кончиков ушей. — Ты же и сам знаешь, что я там видел, к чему обсуждения. А это почти забавно. — Зато мне нравится выражение твоего лица, — фыркает Арсений; странно — он должен бы быть смущен, но, когда Антон реагирует на его фантазии таким образом, сам Арсений оказывается в позиции силы, и так весело оказывается поддевать его нарочито небрежными фразами. — То есть ты реально там был. — Ага. — И мы… целовались. Арсений, понятно, спросить хочет совсем не это — но подкрадывается издалека. — Мне жаль, — потупившись, Антон скребет ногтем стол. — И у нас был секс. Слова с подозрительной легкостью слетают с языка. «У нас был секс». Арсений не помнит, когда в принципе хоть кому-то говорил эту фразу — но вот он здесь, умудрившийся влипнуть в отношенческую драму, хотя в целом снимает трусы только во сне. И в ванной — но он там один, и некому влезть к нему в душу. А у Антона все-таки получилось. Злость настигает внезапно — как в замедленной съемке Арсений стоит под надвигающимся цунами из самых разных эмоций, понимая, что по его личным границам проходятся трактором. Он вспоминает, как боялся возвращаться в собственные сны — и последнюю ночь, где Антон нескромно выбрал себе образ с тентаклями. Разгулялся ли? — Что? — Шастун глупо хлопает ресницами. — Если ты ходил к себе во сны как ко мне домой, то чему удивляешься? — вскидывается Арсений злобно; или они, будут играть в непонимание, когда уже сняты все покровы, включая те, что Арсений снимать бы не хотел? — Серьезно, с тентаклями? Ты… — Арс. Остановись, пожалуйста. — Какого хера? — совсем уж неэтично вспыхивает Арсений. — Потому что я искренне не въезжаю, о чем ты говоришь, и, может, ты хотел бы хоть какой-то приватности, даже если я своими действиями лишил тебя ее… в ряде вопросов. Просто знай, что ты сейчас можешь ляпнуть что-то не то, о чем я понятия не имею. — Вчера… Антон вспыхивает тенью понимания. — Арсений, я не настолько гнида. — «Вот уж шикарно». — Я перестал ходить к тебе во сне после того раза на пляже. Когда я понял, что остаюсь не только зрителем, но и участником событий. Это было уже даже не подглядывание, а настоящее жульничество. Это же полный пиздец. Я обрубил себе любой доступ и подал рапорт о произошедшем, чтобы там, — неопределенно тычет пальцем куда-то в небо, — разобрались, как это вообще возможно. Я же говорил, безопасность у станций — ну такое. — Для того, у кого есть доступ — конечно, — ворчит Арсений. — То есть вчера тебя не было в моем сне? — Нет. — Антон довольно улыбается — и это тоже бесит; он должен бы чувствовать себя виноватым, а не по-лисьи довольно фырчать от чужих слов! — Но приятно, что ты, видимо, со мной потрахался. Жаль, что меня там не было. Что, говоришь, тентакли? Арсений вспыхивает. Кажется, сил у него больше не остается. — Мне нужно работать, — только и выдавливает из себя он, накрывая происходящее салфеткой из мнимой вежливости, которая никому уже не сдалась. — Я пойду. И вылетает из переговорной быстрее, чем Антон успевает ответить.

☓☓☓

Арсений деактивирует станцию почти сразу. Еще пару дней топчется вокруг да около, пытаясь спрогнозировать, что и как будет в его жизни — и что останется, если отключить главный источник серотонина. Однажды даже инициирует сон — само собой, без секса. Кажется, его настигает первый в истории случай сновиденческой импотенции — член реагирует на фантазии в голове, но как только дело доходит до сна — пиши пропало. Арсений думает об этом, сидя на берегу воображаемого моря и закидывая камни в воду. Выводы оказываются неутешительными — не зря он годами игнорирует осмысленные рассуждения о том, как жизнь катится на санях в пизду. Потому что — и это тоже грустно — иногда можно лишь отследить какую-то вредную дрянь, но не изменить направление, и проще совсем уж ничего не делать, чем с размахом наступать на одни и те же грабли. Снова и снова. Для Арсения граблями становятся реальные люди. Один нюанс — без станции он остается совсем один. Нет, общения в его жизни больше положенного — остаются клиенты, которых нужно консультировать, и даже — иногда — отправлять к Шастуну. В таких случаях Арсений возится ужом на сковородке, прежде чем попросить любого мимо проходящего коллегу сбегать в техничку с запросом. Смотреть Антону в глаза не хочется — а тот и не пытается инициировать контакт, видимо, понимая, что совершил нечто непростительное. Легче от этого не становится. Арсений даже не понимает, скучает ли он по Антону — или просто хоть по кому-то; ему нужен Шастун как личность — или тот оказывается почти единственным неформальным контактом за годы затворничества, и оттого выглядит ценным? В памяти то и дело всплывает их единственное свидание — очень, как оказалось, настоящее. То, как они, смеясь, совершенно неэтично обсуждали окружающих (какая уж во сне-то разница!), флиртовали и долго целовались в свете Луны. От мысли о том, что это был реальный осязаемый Антон Шастун, Арсению должно было бы стать тошно. И точно не должно хотеться повторить. Арсений сам не знает, как и зачем идет на вечеринку — анонс будто падает на него с неба, выпрыгивает из-за угла — в смысле, из заархивированного миллион лет назад канала с секс-афишами. Арсений видит знакомое название, оплачивает билет, получает адрес клуба, где бывал куда чаще, чем думается организаторам — декорации оттуда давно и прочно вплетаются в его сны. А теперь — господи, неужели он настолько зависим от кинков, что, лишившись снов, готов высунуться в реальный мир? Кажется, какое-то колесо Сансары все-таки делает оборот — потому что вот он, Арсений Попов, повзрослевший на сколько-то лет, снова сидит в кругу знакомства, совершенно по-детски сжавшись в комок на розовом пушистом ковре. Трещит электронный камин, ведущий — плотный мужчина в костюме «под викинга» — рассказывает о себе; список практик у него внушительный, и Арсений невольно засматривается на сильные мышцы рук в меховой жилетке. Красивое. К нему подходят — почти сразу; милая девушка с розовыми дредами предлагает послушать лекцию по праймализму и попробовать себя в деле, но Арсений отшучивается, что хотел бы покусать только одного человека. Как завороженный он наблюдает за чужим экшеном — девчонку заматывают в веревки, лишая даже зрения, и рывком вскидывают вниз головой; длинная коса проезжается по полу. Арсений близок к тому, чтобы заказать коктейль — но пьяным практиковать нельзя точно; ни по правилам, ни по совести. А хочет ли он вообще что-то практиковать? Черт знает. Арсений дает себе шанс попробовать — в конце концов, всегда можно отказаться в процессе. Так он думает — и на чистой злости и раздражении от собственной инертности подходит к викингу, улыбается смазливо, предлагая себя в качестве жертвы. — На что? — хмурится тот — и, кажется, Арсения оценивающе оглядывает. Вспыхнувший было энтузиазм тухнет, как залитая водой спичка. — Веревки. — Что хочешь получить? — Перестать думать, — вздыхает Арсений — в кои-то веки абсолютно искренне. Они обсуждают что-то еще — медицинские детали вроде проблем с дыханием, с сердцем, с суставами. Обстановка не возбуждает совершенно: ощущение будто на приеме у врача, где нужно заполнить анкету с двадцатью тысячами вопросов. У него, кажется, даже нет столько информации — на «когда ты в последний раз делал МРТ» Арсений сознается, что не помнит, и готовится быть развернутым за плечи, но викинг только кивает деловито и напоминает про принятые стоп-слова: систему светофора Арсений знает, но когда бы ему ее применять — во сне все и без того складывается ровно так, как ему нужно. Веревки оказываются болезненными. Хуже, чем рафинированная сновиденческая нежность — но так нравится даже больше. Режущая боль взрезает сначала ноги — мастер делает несколько оборотов вдоль бедра, и Арсений, покачиваясь, едва не падает, прежде чем догадывается схватиться за кольцо. Лакированное дерево успокаивает — до тех пор, пока викинг не завершает обвязку на груди и не цепляет веревку к кольцу, вскидывая Арсения вверх ногами. Земля выскальзывает из-под ног. Кружится голова. Арсений сам не замечает, как начинает кричать — больше от неожиданности; слишком уж тяжело оказывается держать собственный вес. Руки дрожат, незначительно немеют пальцы — но чувствительность возвращается прежде, чем Арсений успевает сообразить. Он чувствует себя… странно. По-настоящему. Мысли о том, чтобы кончить в таком положении, не возникает — зато всплывает вопрос о том, сколько он упустил, путешествуя исключительно по своей голове. Смешной. Арсений дергается, когда мастер — явно нарочно — отпускает веревку, даря секунду свободного падения; арсеньевская челка щекочет ковер. Стращно, очень страшно — если бы он знал, что это такое, но он не знает, что это такое. На бедро ложится чужая ладонь — не бьет, но сжимает, и мышцы под веревками напрягаются сильнее положенного. В голове воцаряется блаженная пустота. Арсений по команде считает от одного до десяти и обратно — и на второй «шестерке» готов закричать снова. Обернувшись в зал, он встречается взглядом… с Антоном, мать его, Шастуном. Какого черта? Арсений привычным движением — жестом, мыслью — пытается переключиться, будто щелкает каналы в телевизоре. Мастер приподнимает его за плечи, поддерживает лопатки, искусно поддевая веревку для переподвеса — грудь вскидывается выше, давая отдых и голове. Арсений дергается — кажется, вселенная вот-вот схлопнется, очередной сон подойдет к концу, и он обнаружит себя в кровати. В одиночестве. Запыхавшегося и вымотанного, но — живого. Ничего такого не происходит — жизнь, которую не поставить на паузу и не нажать перемотку, идет своим чередом. Антон остается на месте. Викинг поглаживает его по плечу, явно чувствуя незримое напряжение, и Арсений пытается, правда пытается сосредоточиться на собственном теле, но… — Красный, — вздыхает он, и мастер тут же меняет тактику, распуская веревки таким образом, что арсеньевские ноги быстро касаются пола. — Хочешь обсудить? — спрашивает викинг, явно отточенным движением подавая уютный плед; Арсений и хотел бы оказаться в пледе, но есть, как говорится, один нюанс. — Не сейчас. И, явно нарушив какие-то негласные правила по завершению экшена, растворяется в гудящей толпе. Антон находит его — конечно, находит — у выхода на крышу; в теплое время года та наверняка функционирует полностью, сейчас же существует в кастрированном варианте: пространство для курения укрыто стеклом, как большая теплица, и температура здесь лишь незначительно ниже той, что в помещении, но Арсений все равно ежится, когда замечает знакомую фигуру. Очередное «нам нужно поговорить» видится ему ожидаемым — но нежеланным. Он чувствует себя как в меме: а что говорить-то, ну, хуй? Шастун выглядит человеком, который даже в ответ на искреннее «я по тебе скучал» скажет что-то вроде «это твоя проблема, а не моя» — и убежит в закат, коварно хохоча. Ничего такого Арсений говорить, конечно, не собирается. — Ты и здесь меня сталкеришь? — шипит вместо этого злобно, пытаясь прикрыться нарочитой яростью, как щитом. Парадокс в том, что прощает он Антона подозрительно легко — как ни старается, не может отыскать внутри должной злости. Раздражение и обида стекают с него, как с гуся вода. Арсению точно нужно к психологу, но, бегло рефлексируя, он приходит к выводу, что человек — это сумма хорошего и плохого, и Шастун невообразимым образом выходит в плюс. Что еще смешнее — понимает это Арсений, вспоминая их разговоры во сне, куда Антон проникает, можно сказать, контрабандой. Но, ради всего святого, клуб? — Я знаю, в это сложно поверить, и мы живем в анекдоте… — Антон неловко улыбается. — В общем, я не слежу за тобой. Честно. Хочешь, поклянусь на мизинчиках? Арсений щурится. — Что тогда? — Понимаешь… Я только потом понял, что после твоих снов мне интересно… ну, посмотреть, что это вообще такое. Все это. — Он неопределенно обводит помещение ладонью, едва не задевая стоящих рядом курильщиков. — Это ты опытный, знаешь, чего хочешь, а я — только взглянуть. Честно. Это просто известная тусовка, у них афиши по первым ссылкам в гугле, ну и… выглядит дружелюбно. На последних словах Антон оглядывается, будто неуверенный в собственном тезисе, но никому нет до них дела. Арсений давится смехом: неужели он со стороны выглядит опытным? В чем — в том, чтобы орать в веревках, будто его бродячие собаки на куски рвут? — Я тоже здесь редко бываю, — обтекаемо говорит он: не признаваться же, что он здесь живьем второй раз, из которых говорит с людьми — первый. — И я верю, что ты здесь случайно. Ну… Арсений думает, что пора уходить — визит явно испорчен, и он даже сам с собой не может сторговаться, считать ли вечер удачным. Стоил ли тот единственный прерванный экшен отданных тысяч рублей? И честно ли оценивать мероприятие таким образом? С некоторой печалью Арсений вынужден констатировать одно: запрос на «перестать думать» не светит ему еще долгое время. Но продолжать развлекаться под всевидящим Антоновым оком — тоже ведь невозможно. — Арс… — выдыхает Антон, ловит за плечо — бережно, одним пальцем, но невесомое прикосновение все равно ощущается клеймом. — Прости меня. Хотя бы попробуй? Я знаю, что не имею права просить, но я не врал все это время. Кроме… ну, того, о чем ты уже знаешь. Но я правда хотел бы с тобой общаться, и ты мне нравишься, и… У Арсения не остается сил на то, чтобы смотреть в виноватые глаза напротив. Кажется, Антона и порицать не нужно — он грызет себя сам, сильнее, чем Арсений когда-нибудь смог бы. — Я не злюсь на тебя, — признается он и спешно добавляет: — Почти. Но это мало что меняет. — Почему? Где-то вдалеке что-то взрывается. Или это у Арсения внутри все бурлит и кипит — наверное, так и есть, потому что остальные стоят как стояли, не слыша грохота и не ощущая падающего в пятки сердца. — Потому что я не такой человек, ясно? — шипит он; господи, как же стыдно. — Я как бы… теоретик. Предпочитаю строить отношения, — издевательски показывает кавычки пальцами, — там, где можно все переиграть и исправить. Где все ведут себя так, как я хочу. В гребаной небезопасной, мать ее, станции. К последнему слову он выдыхается — и парадоксально утыкается носом в Антоново плечо. — Арс… — Той станции, которую ты у меня, между прочим, спиздил, — завершает торжественно, едва не облизывая разгоряченную кожу. Антон не говорит ничего — только кладет ладонь Арсению на запястье, и оба дышат, кажется, через раз.

☓☓☓

— Напомни, как ты меня на это уговорил? — спрашивает Арсений, вышагивая по поребрику между грязью и грязью. Хотя иногда ему кажется, что Антон может сделать с ним что угодно — и не только в сексуальном плане; привыкнуть к этому оказывается тяжело — годами выстраиваемая независимость не рушится, но прогибается плавленым стеклом. Шастун в этой метафоре — стеклодув, искусно складывающий из непонятной жижи самые изящные формы. — Мы оба этого хотим, — жмет плечами тот; и это тоже правда. Арсений фыркает. — Но локация, конечно… — Ну уж извини. Не прям много где учат тому, как втыкать иглы в людей. У Арсения между лопаток сама собой пробегает дрожь. В таких выражениях происходящее звучит не то что не сексуально — попросту жутко. У Антона вообще какой-то талант — даже самую привлекательную практику называть так, что сбежать хочется еще до начала. Арсений смеется, мол, они только потому и остаются вместе, что Антону с его красноречием никогда не найти другого партнера — и это после «да давай я на тебя нассу», от которого Арсений одновременно смеялся и плакал, и после «да все нормально будет», за которым последовала травма нерва в запястье. Арсений знает. Арсений о таком читал — просто никогда не пробовал жить. Не то чтобы это, конечно, было тем опытом, от которого невозможно отказаться. Реальная жизнь оказывается в принципе не идеальной. Фундаментально. Не то чтобы Арсений не знал, что живой человеческий партнер не читает мысли, имеет свой, не всегда безупречный характер, и высказывает мнение по поводу и без. Знал — от того и бежал годами, предпочитая лепить безмолвное мимолетное счастье в собственной голове. Антон своим появлением выворачивает его мир наизнанку, демонстрируя, как бывает. Их жизнь сплетается из тоскливых вечеров за сериалом, секса, робкого и поначалу неловкого, из совместных болезней и, соответственно, больничных, над которыми смеются в отделе кадров, и поездок на очередную тусовку, чтобы попробовать пообщаться с людьми. Точнее, это Арсений пробует — Антон вовсю общается, а вскоре заявляет, что им нужно идти учиться. «Я свой диплом уже отпахал», — ворчит тогда Арсений, а Шастун закатывает глаза — и подсовывает ссылку на школу шибари. Какое-то невообразимое число занятий, шесть кругов обучения и фото моделей, висящих под потолком в причудливых позах. В глубине души Арсений сомневается, что их отношения дотянут хотя бы круга до третьего — но на школу все-таки скидывается, и это становится их первой совместной серьезной покупкой. Первой — но не единственной. Иногда Арсению кажется, что с Антоном он готов на все — адекватное и не очень; про сегодняшний досуг точно не расскажешь коллегам в столовой и не похвастаешься маме, но они вдвоем — и это ли не повод что-нибудь учудить? — Выглядит реально как место, где могут кого-нибудь убить, — говорит Арсений, когда они подходят к искомому адресу: серый дом посреди промзоны, за которой виднеется стройка, за которой, по ощущениям, стоит край света — три кита, черепаха и вот это все. — Да нормально все будет, — улыбается Антон; на том и едут уже с полгода, и Арсений до сих пор в ужасе ожидает, когда все закончится, но вселенная до сих пор не планирует оставлять его одного. — Если что — уйдем. — Сказал человек, в которого сегодня не будут ничего втыкать, — ворчит Арсений, ехидно показывая язык. Антон тормозит. — Если ты прям вообще не хочешь, домой поедем. Или я сам на себе поучусь. Не знаю, правда, нахрена мне… — Он подвисает. — Дело, конечно, не для всех, но ты же сам предложил. Передумал? Арсений закатывает глаза. Если у Шастуна и есть недостатки — то это исключительное, зашкаливающее желание делать все до тошноты правильно. Так что невозможно не научиться быть честным — даже когда ситуация допускает игривый флирт. Как, например, сейчас. — Я просто выебываюсь, — снисходительно поясняет Арсений — и первый тащит Антона за локоть через неприметную серую арку. — Пойдем уже. Опаздываем.