подходит к концу

      шура устал.       устал быть шурой, устал видеть москву, устал лежать в приходе, а потом блевать в туалете. устал физически.       хочется спать.       что-то должно было поменяться — поменялся шура.       не то чтобы москва не поменялся, но думской, если честно, даже этого не понял. не в должной мере.       и вот москва уже снова миша, шура уже снова саша. уже и цвета не такие тусклые, ломка уже не такая сильная. срывы не такие частые. саша не знает, кого это больше радует — скорее мишу.       уже, правда, наступало очень и очень долго. саша не до конца осознаëт, насколько. между мишиными слезами рядом с холодильником и уже прошло, наверное, чересчур много времени. миша не смел торопить, саша — не мог.

***

      — это моя кровь у тебя на лице?       у москвы все щëки в застывших красных дорожках.       — наверное. — он пожимает плечами.       не «наверное», в большинстве своëм — шурина. но москва как-то не хочет уточнять. какая разница, если шура сейчас ничего не помнит, а все раны обработаны и чуть неаккуратно, по-детски, обмотаны розоватыми бинтами с неумелыми бантиками.       через время они становились гораздо аккуратнее и умелее, но шура этому значения не придавал.       — я завтра уеду, утром.       — уезжай сейчас.       — мне несложно.       — я знаю.       москве сложно, по лицу видно; синяки под глазами тëмные (не темнее, чем у шуры, конечно, но и ладно), движения чуть дëрганные — будто боится, кровь на лице багровеет уже не первый час. но шура так подумал, что пусть будет.       последний бантик довязан — шуре принципиально не нравится. не эстетическая составляющая, он еë даже не видел. мерзко, когда что-то так липнет к коже, ещë и зелëнка щиплет. наверное, от неë и проснулся.       шуре тяжело повернуться; тело всë ломит, будто все суставы перекручены, все кости раздроблены. поэтому и чужое дыхание подле запястий ощущается ожогами.       — отвали. — сквозь немоготу поворачивается спиной.       уезжает москва действительно завтра утром, на третьи сутки полностью оставшись.

***

      москва вообще постоянно пытался невзначай прикоснуться любой частью тела. особенно губами, особенно, когда шура якобы был не в сознании.       не приставая, ни в коем разе нет. саша даже потом эти воспоминания прикидывал, как очень трогательные.       но шуру это бесило.       — что ты делаешь?       — прости, думал, ты спишь.       — так и было.       шура не поворачивается, москву не видит — только на периферии «глазами на затылке». проснулся от скрипа замызганной кровати, а окончательно — от едва ощутимого касания пальцами по плечу.       не почувствовал бы, если бы они не были контрастно тëплыми в холодной, непропорционально большой комнате. тепло распространяется до спины — кипяток на тумбочке или москва осмелел?       шура поворачивается — москвы нет. на прикроватном столике стоит небольшая чеплашка горячего бульона. московская стрепня не очень вкусная, но шура, за неимением лучшего, протягивает руки. посуда обжигает.       приходится ладонью нарыскать где-то на кровати брошенную олимпийку, натянуть нехотя — холодно. шура донельзя плохо себя чувствует, москва как знал. и бульон, и одеялом накрыл. ложки только нет. где все?       в ящиках нет, в раковине — тоже. искать по углам сил нет, да и бульон уже наверное остыл. ковыляет обратно в кровать, садится и сëрбает — ужасно неприлично — пресноватой жидкостью. москва готовить не умеет.       ещë и ушëл куда-то.       шура потом сам не замечает, как снова проваливается в сон. болезнь накрыла, как москва двумя пуховыми одеялами.       в температуру дрëма странная — всякий бред снится. шура не до конца понимает, отчего в итоге в очередной раз просыпается; от того, что вспотел, что замëрз, или что кто-то ненароком касается губами его лба. на конкретное пробуждение шура замечает ещë один подостывший бульон, уже вкуснее предыдущего, какие-то баночки и записку.

«буду завтра утром. прости, без меня никак. на тумбочке лекарства и то сколько их пить. надеюсь тебе лучше

с любовью, миша»

      про себя шура решил, что сильно обижаться не будет, но с москвой по возвращении не разговаривал день-два.

***

      москва взял в привычку слишком близко к шуре разговаривать.       сначала это были разговоры чуть поодаль, но так, чтобы шура слышал. он не отвечал ничего, правда, но москве было важно, чтоб слышал. со временем расстояние стало сокращаться.       потом, как-то между словом, между делом, приобщились прикосновения. шура до них чувствителен — москва знает. и думскому это не то чтобы нравится.       он попервóй ощутимо покрывался мурашками и оддëргивался — неприятно, неожиданно, резко. москва, как и всегда, не стоял на своëм, но время от времени попытки повторял. шура привык.       — что ты делаешь? — шура чуть-чуть напрягает ладонь.       — не нравится? — миша начинает, было, расцеплять замок, но его останавливает чужое нежелание.       — нет, продолжай.       шура замечает краем глаза, как москва не сдерживает улыбку, но сам свою едва проступившую прячет. у миши очень красиво искрятся его голубые глаза.       на этот раз он ничего не говорит, только молчит, а сердце бьëтся. но ещë сильнее становится слышно, когда саша опускает голову мише на плечо.

***

      шура липнет, специально излишне приторно. он хочет касаться, хочет ластиться, хочет целоваться, хочет до безумия пошло трахаться.       москва, как назло, ни на что не отвечает. он не касается так же нежно, отстраняет шуру, когда тот пытается углубить поцелуи. шуре тошно от его сейчас ненужной правильности.       вскоре бросает попытки хоть как-то вывести москву на касания. смотрит в глаза через пелену, находя в лазури лишь какое-то мокрое пятно. смотрит долго.       вот почему он так? к нему со всем желанием, а он бросает в омут, будто и не знакомы даже. «саша, ты пьян», «саша, ты накурен», «саша», «саша»… — брехня. чхать он хотел на «сашу», ему только своё эго потешить.       с мышц заметно спадает напряжение, только веки шура всё не опускает, заставляя и так красные глаза краснеть сильнее. двигаться становится лень, спускаться с чужих колен — тем более. зато москва садится чуть ровнее, не уж-то одумался.       — саш, ложись спать. — голос чуть подрагивающий.       шура разочарованно-устало отводит взгляд.       — не хочу.       москва берëт его ладонь в свою, медленно сгибает их руки и по-странному устраивает между лицами. у миши дыхание тëплое, руки, пальцы, сам он будто из тепла создан. у шуры пропадает всякая похоть — хочется только примоститься, как кот, и прикрыть глазки.       миша тихонько оставляет у саши на костяшках долгий поцелуй. сашу клонит в сон.

***

      москва часто поглаживал шуру. медленно и осторожно, но с чувством. шуре так нравится.       нравится чувствовать мишину руку на своëм плече, когда терпеть становится невмоготу. шура готов сорваться — ему откровенно хуëво.       — выпей ещë аспирин.       — этот ещë не подействовал.       озноб — вещь неприятная. шура ищет находит поддержку в мишиных глазах. он смотрит чистым небом. миша в очередной раз с тяжестью проводит ладонью — и становится как-то легче.       он очерчивает небольшой шрамик на коже (почему им вообще ставят эти прививки?), спускается на спину — выводит кругом родинку между лопаток, и возвращается вверх, к шее. большим пальцем проводит саше по скуле и по губам.       наклоняется и целует томно и аккуратно, чуть-чуть подминая.       — спасибо, миш.       — спокойной ночи, саша.

***

      саша один старается в магазин не ходить — всë ещë неприятно. разбирать потом пакет и обнаруживать, что в холодильник едва ли помещалась старая еда, а новая и подавно будет вываливаться — то ещë зрелище. пока тетрис теряет свою популярность, саша только его осваивает.       с мишей ходить в магазин как-то спокойнее; покупаешь только то, что нужно, готовишь и съедаешь будто больше (просто не в одиночку). и пакет разбираешь быстрее.       из окна доносится звук гитары на улице — какая-то компания, живущая где-то, очевидно, рядом, в очередной раз собралась. играют и поют они приятно, справедливости ради. саша успевает прислушаться — миша бессовестно его наслаждение прерывает своей тактильностью.       проводит руками саше по пояснице, через лопатки — к рукам, и обхватывает худые запястья длинными пальцами. неведомыми геометрии изгибами поворачивает романова лицом к себе, чуть ехидно улыбаясь. начинает двигаться в теперь еле слышный такт музыки, сподвигая и сашу.       еле слышный, потому что оба чуть усмехаются.       — я не умею, миш.       — я знаю. — и всë равно продолжает, лучезарно разводя уголки губ.       саша-таки пытается потакать мишиным попыткам в танец — научен горьким опытом ещë в восемнадцатом веке, что иначе — никак.       мелодия сменяется на чуть более спокойную, остаëтся только тихонько качаться в ритм по кругу, наблюдая то за играющей молодëжью, то за сонным невой, греющимся на плетëном старом стуле.       нужно поменять мебель. и посуду, и интерьер, и комнату, и квартиру.       что-то должно было поменяться — поменялся саша.