Ну, Славочка.

— Сережа, как ты думаешь, я люблю тебя? Ответь. Пожалуйста. Слава задыхается, Слава умирает. Сухая зима где-то наверху иголками приколола к нему нежность, едва ли не задевая предсердия и клапаны. Зимой душно. Зимой холодно. Зимой большинство людей слишком много и часто притираются друг к другу, улыбаются впустую, думают не о том, о чем действительно нужно думать. Слава стоит, подпирая стену плечом, ютит иссушенные авитаминозом, потрескавшиеся локти в ладонях, обнимая самого себя. За дверью комнаты шумно — дети стучат чемоданами о пол и стены, смеются, втихую, пока декан не видит, пьют совершенно безобразно, возмутительно безобразно сваренное подобие глинтвейна, делятся планами на Новый год. Откуда-то еще доносится ругань популярной среди Сварога парочки. Они, вообще-то всегда ругаются. Мальчику это так претит. Сначала свяжут себя узами отношений, а потом рвут друг друга в разные стороны, как из той басни Крылова. Сергей, стоя у зеркала и поправляя болотно-зеленый старый, немного потертый джемпер с катышками, отвечает так долго, что Слава успевает у себя в голове даже процитировать: «Да Лебедь рвется в облака, Рак пятится назад, а Щука тянет в воду. Кто виноват из них, кто прав...» — Зачем? — прерывает его низкий, хриплый от долгого молчания, шелестящий голос, так мягко, что Слава даже сначала не замечает, что именно ему сказали. Сережа открыл было рот, чтобы еще что-то сказать, но, кажется, передумал. Отвернулся к зеркалу, поправил несуществующую складку на плече. Он уже был готов и через несколько часов уедет домой, и дом этот не в городе Санкт-Петербурге. Слава решил не отвечать. Ему холодно, ему липко и гадко, что Сергей его не поймет. Не поймет, почему он встал с узкой постели полчаса назад, заправлял ее, заторможенно поправляя подушку по пятнадцать раз и почему до сих пор в одной толстовке, служившей ему сейчас пижамой, а Сережа уже готов. Не поймет, почему Слава смотрел на него до позднего зимнего рассвета, гадая, когда они увидятся потом. Они увидятся, обязательно увидятся потом, но «потом» — понятие слишком растяжимое. Когда оно будет, это «потом»? В таком состоянии даже курить не хочется. Поэтому Слава просто молчит на Сережу, громче, чем когда-либо мог кричать, и глазами выпрашивает то, что не получит. Но Сережа дает. Славе приходится орать глазами долго, но Сережа в конце концов все же дает ему то, что тот хочет. Подходит, берет за руку, считает большим пальцем чужие костяшки, — Славка раствориться готов — привлекает к груди ненадолго и шепчет что-то успокаивающее, вытаскивая хотя бы часть иголок из сердца. Через полтора часа они уже стоят на пороге, и Сережа запечатывает заклинанием дверь комнаты, которая будет пустовать почти две недели, пропитываясь противной сухостью зимы снаружи. Через три — подходят к школьным каминам, через которые ученики смогут попасть домой. Молча, даже не смотря друг на друга, оставляя влюбленному мальчишке самозабвенно наслаждаться редкими соприкосновениями рукавов, но Слава знает, что пожалеет еще больше, если будет все-таки смотреть. Сережа старательно делает вид, что не замечает, да так громко, что все становится понятно даже прохожим подросткам, полностью увлеченными всем, но только не ими секунду назад. До отправления остается чуть меньше десяти минут, и Сережа наконец поворачивается к Славе. — Что ж…  — он почесал затылок и нервно взъерошил пятерней волосы. — Увидимся после каникул? Или, хочешь, я приеду к тебе? Или ты приезжай. — Сереж, не нужно любезностей. Я помню, что у нас еще соревнования с пятого, — Слава улыбается, но выходит слишком натянуто, неестественно. Даже некрасиво. Скрыть стужу внутри, такую же, как за окнами, не выходит, и Слава Леонтьев отворачивается. — Нет. Я приеду к тебе. Или ты — ко мне, — ниже, чем обычно, слышится откуда-то сверху. Слава снова поднимает голову, большая, горячая рука Сергея находит и сжимает его ледяные дрожащие пальцы. Вздох. — Ну, Славочка. «Ну, Славочка.», понимаете? Не нужно было к нему идти вчера. Все то, что прятал в себе Слава и, как ни странно, вот это да, Сережа, хлопнуло как мыльный пузырь в тесной комнате, усыпанной оттенками бронзового и красного. Так тяжело было довольствоваться одними лишь мимолетными касаниями пальцев, когда оба тянулись за одним и тем же карандашом или чтобы закрыть учебник и наконец расслабленно потянуться, выпрямив спину, дыханием в плечо или волосы и не думать. А оба думали, и становилось еще хуже. Никто не помнил, как это началось. Слава не хотел представлять, чем может закончиться. — Слушай, Сере… — Слушай, я н… Одновременно начав, они резко умолкли. Сережа решил первым разорвать тишину: — Слав, я не жалею. И не хочу забывать. Скажу больше, я бы даже женился на тебе, еще с момента, когда все началось, но… — Но ты не по мальчикам. — Да не в этом суть! Я не знаю, что я чувствую, понимаешь? Я просто не хочу делать тебе больно. Но это не отменяет того, что я не хочу забывать. Поэтому, пожалуйста, дай мне время подумать. Приезжай на каникулах. Или я приеду. Мы все еще друзья. И это его «мы все еще друзья» прозвучало многосмысленно. Как издевка какая-то, честное слово. Резкие сапфировые всполохи каминов прервали их. Пора. Сережа помолчал, кивая самому себе. — Так вот. Жду твоего письма. Слава вздохнул, сжимая на прощание крепче его руки, отводя взгляд и, что уж, немного смутился, скрывая порозовевшее лицо отросшей челкой. — Напишу. И приеду. — Я думаю, что ты любишь меня, — Слава вдруг посмотрел на него, немного распахнув мутно-зеленые глаза. — А я… Ну, можно сказать, люблю тебя.