Осколки

       — Не двигайся, – с нотками легкой хрипотцы шепчет темноволосый мужчина, плавно перебирая пальцами длинные, белоснежные волосы, ловко формируя непослушные пряди в густую косу. Взор фиолетовых глаз непринужденно скользил по почти готовому результату своей работы, а сам Достоевский не без гордости отмечал, что за всё то время достиг почти совершенства в этом своеобразном увлечении. С каждым таким разом мягкие пряди становились всё податливее, как будто давно ждали, когда кропотливый русский наложит на них свои руки.        На свою просьбу в ответ он слышит только приглушенный, ласкающий слух смех. Такой приятный и уже давно ставший совсем родным. Его спутник неловко меняет позу, неспешно потягиваясь и чуть запрокидывая голову, не смея прерывать занятие Достоевского, который, кажется, настолько вошел в экстаз, что уже полчаса игрался с его волосами, вплетая в сверкающие, как серебряные струны, волосы полевые цветы, собранные по дороге на излюбленную для обоих поляну, на которой они могли скрыться от чужих глаз, посвящая всё время только друг другу. Местная атмосфера обоим полюбилась сразу - мелодичное щебетание птиц, чудесно сочетающееся с шелестом ветвей деревьев, и душистый аромат недавно-распустившихся цветов. Весьма умиротворяющее место, позволяющее отдохнуть от постоянного городского угнетения.        Яркие солнечные лучи нежно ложились на белое лицо, освещая алые глаза, которые сейчас больше походили на пару дорогих рубинов, обрамленных чистейшим золотом. Внимание Фёдора было невольно приковано к этой картине каждый раз, когда Тацухико поглядывал на процесс через плечо. Пока его взор был прикован к умелым в своем деле рукам, взгляд русского с трепетом замирал на любимом лице, смотря на него как в последний раз. Нечасто увидишь Шибусаву таким воодушевленным и спокойным, как будто в этой жизни его ничего и не волнует вовсе. Розоватые губы расплывались в легкой улыбке каждый раз, когда тот замечал такое пристальное внимание к каждому своему движению. Но в целом, это вполне имеет смысл, зная, насколько Коллекционер скуп на эмоции в повседневной жизни. Улыбка на губах, которую хочется на мгновение снять легким поцелуем, и блеск в глазах - эксклюзив, который доступен только Фёдору. Только ему и никому больше. Это пробуждало внутри липкое чувство собственности, которое смешивалось с искренней и такой хрупкой любовью.        — Ты слишком долго, Фёдор... – едва покачав головой произносит Шибусава, чуть прикрыв глаза и вновь отвернувшись, когда руки Достоевского застыли в одном положении, почти закончив вплетать очередной нежно-розовый цветок в последнюю прядь.        — Если бы кое-кто не крутился, то процесс шел бы намного быстрее. – неестественно ласково для себя произносит в ответ Фёдор, одобрительно рассматривая свою работу, после чего аккуратно, чтобы не испортить первоначальный ее вид, он перекинул косу через плечо её владельца. — Но в этом деле, Мой свет, спешка ни к чему. Часто ли на мою долю выпадает такой беззаботный день на природе в твоей компании, м?        Пока Тацухико с интересом осматривал свои волосы, перенявшие яркий аромат цветов, русский смёл с пледа опавшие цветные лепестки. Их лица оказались на одном уровне и убедившись, что возлюбленный всем доволен, Достоевский бегло коснулся губами его теплых губ, и даже не смотря ему в глаза, после своей небольшой шалости, опустился на его колени, удобно размещая на них голову и чуть прикрывая глаза. Не нужно было даже видеть, чтобы наперед угадать реакцию альбиноса на это - сначала небольшое удивление, потом смешливый вздох и умиление в красных глазах. Несвойственное Фёдору ребячество не могло не вызвать подобных эмоций.        — И не поспоришь, – со вздохом ответил Коллекционер, зарываясь пальцами в чёрные как смоль волосы, поглаживая возлюбленного по голове. Сейчас Фёдор скорее напоминал довольного кота, который распластался под солнечным светом и ласкался с любимым хозяином.        Проводить время вот так, один на один, без лишних глаз, среди цветочного поля, на ярком фоне которого они больше походили на последний снег в конце весны - было самой настоящей редкостью. Все видят в них не более чем союзников, возможно в отдаленных понятиях товарищей, где в их дуэте каждый преследует свою личную цель. Но как оказалось, цель общая да и не товарищи они далеко. То, что многим казалось непосильной ношей, а конкретно утаивание своего весьма страстного, новоиспеченного романа, для них казалось своего рода забавой. Фоном "товарищества" они лишь умело пользовались, чтобы не вызывать лишних вопросов и не приковывать внимание к их уединению.        Несмотря на их схожесть во многих аспектах, они оказались чертовски разными людьми, которые обретали великое множество новых черт и фишек от общения друг с другом, начиная от схожих эмоций, а заканчивая жестами и цитатами, да даже взглядами, принимающими идентичный лик от одинаковой реакции. Особенно нравилось обсуждать это необычное явление, обмениваясь многозначительными переглядками и язвительными фразочками в адрес их "жертв", которые иногда ходили по тонкому льду, почти раскрывая их контакт.        Сейчас, позабыв о том, кем они являются, они беспечно вели очередной незатейливый разговор, кажется, обсуждая последние новости и собственные планы на их следующую встречу, решая нелюбимые вопросы о месте её проведения и с долей печали подмечая, что на такие мелочи скоро совсем не останется времени.        Как никак, их ждут великие дела. Которые, к сожалению, поставили на всём точку, а былая любовь, горящая ярким пламенем, сгорела дотла, оставив после себя лишь грязный пепел. Мимолетные мечты и амбиции разбились на множество хрупких зеркальных осколков воспоминаний, в каждом из которых запечатлены его голос, его улыбка, его взгляд и его касания, что навсегда останутся самыми любимыми.

***

       Серые глаза растерянно устремились в сторону темноволосого мужчины, что тенью возвышался рядом. Бледное лицо исказила отторгающая улыбка, а фиолетовые глаза, которые только что светились любовью и счастьем в промелькнувших воспоминаниях, смотрели с холодом и насмешкой, будто принадлежали совсем другому человеку.        Изъятая информация из головы Достоевского вводила в ступор, заставляя Сигму забыть и отложить в самый дальний ящик все мысли про его способность, о которой тот благополучно забыл. Рана в животе болезненно ныла, понемногу выдергивая парня из расплывающейся реальности. Мутный взор закатывающихся глаз продолжал смотреть на человека, в чьих руках всё также поблескивал окровавленный нож. Возможен ли выход из ситуации и спасение от того, кто собственными руками убил человека, которого так любил? Или любит до сих пор? Мысль о его помиловании растворялась на фоне частичек полученной информации.        Мир перед глазами потихоньку растворялся и перед тем, как окончательно потерять сознание, Сигма вновь поднимает глаза на главу Крыс мёртвого дома. С ним явно что-то не так и это совсем другой человек, выдающий себя не за того, кем является. Ощущая на себе внимание растянувшегося на полу парня, русский неспешно отдаляется, а последнее, что смог разглядеть Сигма - полупрозрачная, белоснежная пелена, в форме которой едва возможно было разглядеть черты того самого лица, на которое выпадали белые пряди волос. Силуэт с некой жалостью оглядывает застывшее тело, удаляясь вслед за Фёдором, будучи впившимся в его душу и сердце осколком, напоминавшем о давно прошедшей любви.