Яблоко

Кровь. Алая, солоноватая, она течет по моим рукам. Ладони все в вязких подтеках, ногти прилипли к пальцам. В голове пусто. Все звенит. Так звенит пустота. На губах тоже должна быть кровь. Терпкая, тягучая, металлическая, приятно ласкающая рот, она должна литься с губ тоненькими ручейками, падая на мои багряные, венозные руки. Но губы колит, в них будто вцепились маленькими коготочками и пытаются медленно разорвать на части. Подбородок тоже колит, но не так сильно. На язык попадает соль. Не приятная, не металлическая, а морская. Или поваренная. Хлорид натрия, дразнящий и рвущий покусанную кожицу. Я хочу его слизать, но его только больше. Я в переулке. Возможно. Переулки всегда такие. Темные, грязные, утопающие в подтеках пьяного тумана. Всегда светит один фонарь. Желтый, теплый свет льется мне на затылок, я даже не вздрагиваю. На мне капюшон. Он длинный, практически до пят. Рукавов на мне нет. Они валяются рядом, порванные, пропахшие сигаретным дымом. Зато видны мои руки. Раньше их будто было не видно. Сейчас я замечаю, что они очень изящные. Такие красивые… Кожа белая, словно туберкулезная, на ней красивыми разводами расплывается сеточка синеватых вен. Алый, текущий по моим рукам, наполняет это сочетание особенной изюминкой. Мне всегда говорили, что красный и синий – прекрасное сочетание. Они всегда правы. Льющийся позади свет оголяет шейку. Подо мной лежит кто-то. Молоденький. Может молоденькая. Фонарный свет красиво отражается на изуродованном теле, похожем на арт-объект какого-то художника. Вся шейка багряная, видны красивые белесые косточки, они вырываются из кожи острыми зубцами. Несколько открытых переломов. Личико у тела изображено фиолетовым. Вспухшие пурпурные губы, вздувшиеся щеки, переливающиеся фиалками и колокольчиками. Глазницы нараспашку. На месте белков – ничто. А красивые голубые радужки лежат рядом с телом, аккуратно вырезанные. Они такие полупрозрачные, совсем белые на концах, и темные, отливающие ночным небом наверху и там, где раньше покоились зрачки. Впервые вижу такие глаза, такие прекрасные, похожие на морозное небо утром в январе. Когда идешь по дороге в школу, смотришь на небо, на начавшие пропадать звезды, пока прокручиваешь в голове стихи. Завораживающие глаза-тающие-снежинки. Я трогаю щеку. И губы. Вкус металла. Щека, наверное, теперь тоже алая. А еще она мокрая. Не из-за крови. Поваренная соль в слезах. Видимо, когда меня готовили, меня пересолили, соль и в крови, и в слезах. Только в подтеках туши на веках, стекающих по припудренным скулам, нету соли. Черные слезы гораздо красивее, чем обычные, прозрачные. На белой коже они смотрятся контрастно. Черный с белым тоже хорошо сочетается. Я всегда наношу тушь. Соль всегда щиплет глаза. Красиво. Опять смотрю на тело. Оно тоже красивое, все-таки фиолетовый сочетается и с красным. Уголки губ немного подрагивают. Наверное, я улыбаюсь. Кровь на руках застыла в красивых подтеках. Они будто светились. Я смотрю на небо. Темное, точно этот переулок. Звезды и луну не видно, все задымлено. Дым переливается в желтом свете от фонаря, он обволакивает, словно одеяло, и мы сливаемся в одно целое, в теплые объятья в теплоте фонарного света, в контрастном морозном воздухе раннего марта. Друг забрал у меня свою толстовку без рукавов. На местах их шва две рваные раны, кровоточащие белыми нитями. Он сказал, что починит. А еще на его лицо тоже спадал капюшон, тоже до пят. Рваные рукава ему шли. И тень, скрывающая его лицо тоже. Он поцеловал меня в губы на прощание. Махнул рукой, аккуратно закрыл дверь, оборачивался. А я лежу на кровати. Меня пересолили. Сильно, наверное, тот, кто меня готовил, совсем не любил сладкого. И кислого. И другого. Просто хотел соленого, сильно хотел. Но пересолил, сильно пересолил. Сильнее, чем хотел. И меня выкинули, как испорченный продукт. Я соль не сильно люблю. Я правда испорченный продукт. Кто-то когда-то мне сказал, что, чтобы избавить пересоленный суп от лишнего хлорида натрия, надо просто добавить яблок. Мой друг – яблоко. Такой же красный, лоснящийся, притягательный, так и хочется откусить. Его совсем не солили. Он всегда кисло-сладкий, терпкий. Но он любит соль. Поваренную, морскую, металлическую. Он слижет любую с моих губ и щек и заберет свою гигантскую толстовку. Он ее починит и вернет мне. А я снова ее порву. Он снова придет ее чинить. И так каждый раз. А еще, он мастер шитья. Теперь чинит ее все быстрее и быстрее.