Почему ревут киты?

Если вы часто плачете по ночам — это нормально. Хёнджин тоже так делает. Смотрит на звёзды и делает. Ночь уже какое-то время пристально наблюдает за ним и от такого частого внимания пробуждает рой лунных бабочек, и то, уже мертвых. Тёмное небо, россыпь белых кружочков — сплошной круговорот спиралей, не щадящий больную мыслями голову. Хёнджин лежит на кровати и смотрит в окно. Ему нравятся маленькие и вечные придурковатые рассуждения у себя внутри. Например, почему люди так восторжены этим ярким штукам-звёздам? Они лишь могут видеть их далекий свет, но никак не настоящее сияние. Хёнджин предполагает, что каждого, одна такая блёсточка связывает с воспоминанием. Вроде прожитое, а всё ещё сияет. И всё же Хёнджин не любит ночь, а ночь — любит Хёнджина, и у каждого на это есть свои причины. Он ворочился, не мог сомкнуть уставшие глаза и всё продолжал размышлять. Так давно знакомые странные штуки состоящие из гелия и водорода ну вот уж очень по-глупому будто назло цеплялись к нему, впивались и в кожу, и в разум, заставляли ещё долго думать. Хёнджин начинал злиться из-за этого, но перестать не мог. У него тоже имелись дорогие воспоминания сердцу, периодически вспыхивающие на небе разными яркими огнями. Точнее одно, самое сияющее, оно и включало в себя остальные, бережно укутывая их шёлковым одеялом из счастья. Неужели люди правда так чумеют от плетения собственных созвездий и создания метаморфоз во Вселенной? Хёнджину наверное сильно хотелось бы тоже вновь обжигаться горящими нитями, но кажется его клубок уже давно потускнел. И кто в самом деле привил ему странную любовь к дурным размышлениям? А ещё, он боялся темноты, во всех её злых проявлениях: от монстров-стульев грозно смотрящих на него вночи до нелепостей вроде собственной тени на стене. А ведь когда-то пару песен назад Хёнджин вместе со звёздным мальчиком придумали свой театр теней, состоящий из стенки, падающего света, отражений деревьев и толики воображения. Жаль только, что теперь ему мерещился некто и всякий, и приходилось играть в страшные гляделки, отводить свой взгляд от молчаливых чёрных дыр. Ему иногда казалось, что театр теней вполне мог бы быть уютным домиком для всяких мёртвых душ. Ещё Хёнджину не нравился холод, а от его рук всегда веяло прохладой — точно признак мертвеца какой-то. Может это ночь устраивает забавы и просто пытается подружиться, так часто зовя в свои плетёные объятия? А может это ему нужно попробовать просто чуть-чуть полюбить темноту? Но темнота — это ведь так страшно! Хёнджину даже пришлось встать и зажечь маленькую жёлтую гирлянду, чтобы его же мысли не погубили его совсем. Темнота, пушисто-ласковая и манящая, но вечная. Наверное поэтому звёзды и существуют, меняют пугающее понятие вечности взамен на яркое в виде бесконечности сияние. Сам дом Хёнджина был не таким устрашающим, как его больная голова, а даже наоборот, очень добрым и нежным. Он был полон разных растений, танцующих ароматами и красками, пахнувших историями и рассказами. Цветы окутывали каждого сиянием, а после дарили жемчужины. Феи флоры будто осторожно наведывались в это место, посыпали всё какой-то волшебной пыльцой, тихонько устраивали чаепития, а после всё так же тихонько уходили и оставляли магические сувениры. Здесь всё пропитано мифами, добрым прошлым, духами любви и подходящим воздухом. Хёнджин безумно любил цветы, а ему их постоянно дарили, и он также любил того, кто дарит, стараясь бережно сберечь частичку всех воспоминаний. Ему захотелось перекусить чего-нибудь на кухне, оторваться от рассматривания гирлянды и окна, поэтому, он тихонько встал и вышел в коридор. *** — Тебе сделать чай? — осторожно поинтересовался Хёнджин. Ему было неловко произносить это каждый раз как Феликс заходил к нему домой, но это было единственное от чего этот мальчик не отказывался. Сердце часто ёкало, как-то всё равно трощась на маленькие желудочки. — Наверное да, сделай. Ты ведь тоже будешь? — привычно переспросил тот. Феликс пришёл сегодня в гости. Он тарабанил своими камушками и монетками в карманах, держал в руках угрюмую хризантему вместе с книжкой по астро-физике, и между прочим, когда-то давно хотел подарить эту книжку Хёнджину, но передумал. Феликс выглядел как ромашка, ну или одуванчик; состоял из перемолотых костей, болезненной худобы и множества артерий. А с Хёнджином они давно переплелись этими самыми артериями, песен так дцать назад, примагнитились и связались. — Тебе две ложки сахара? — Феликс перевалился через весь стол за которым они сидели и тянулся к сахарнице. А вопрос в принципе не требовал ответа — это была постоянная практика. Феликс всегда насыпал ему сахар. — Ага, спасибо, — Хёнджин догадывался, что это было вроде «успокоительного» действия для Феликса — съесть или выпить меньше чем остальные. Не то чтобы Хёнджину хотелось одобрять подобное, но он одобрял, по крайней мере, после таких маленьких манипуляций, его друг не выглядел настолько убитым как обычно. А Феликс, кажется, уже наизусть прознал о чём думал Хёнджин, потому просто спокойно сидел и рассматривал его. Дом Хёнджина был в чем-то похож на избушку, правда только изнутри, весь в деревянной отделке, где-то с торчащими гвоздями, а где-то треснувшими окнами, мёртвыми букашками и конечно же садом из цветов. Феликс самолично таскал все эти горшки, зелень, помогал ухаживать и любил приносить новые ростки. А Хёнджин и сам если честно иногда напоминал треснувшее и одновременно цветущее что-то, с лохматыми волосами и заколками-звёздами на голове. Удивительно, насколько в самом деле он был равнодушен к космосу и в целом, насколько его не интересовали пределы вне Земли, но всё равно обязательно слушал Феликса и упомрачительно много запоминал, а ещё постоянно цеплял эти самые заколки-звёзды, подаренные ему единожды вместо одной книжки про Вселенную, которую Феликс теперь везде тягал с собой. Солнечные лучи прилипли к стенам, хотели утащить всю яркость красок и сползали пыльными струями вниз. Всякий раз Хёнджину казалось, что Феликс притягивает солнечный свет. Может дело было в южных окнах, но почему тогда солнце постоянно избегало самого Хёнджина и будто решало подарить всю свою ласку его другу? Феликс казался чем-то и правда неземным, будь Хёнджин этой огромной звездой, светил бы только на него! Но, правда, сердце всё равно иногда жалко трещало и подсказывало разомкнуть свои никчёмные глаза: Феликс то был неземным, но будто неправильно. Окутанный страшными корнями из рёбер, слишком сильной худобы и тяжелым дыханием он будто бы ломался. — Ты ведь болен? — Хёнджин вдруг произнёс жутковатый вопрос и ему было по-настоящему больно, Феликсу, конечно, тоже. Вопрос кому сильнее. — Мне страшно, — Феликс, вероятно знал, что друг всё же попросит его рассказать о маленьком секрете или задаст вопрос, но очень боялся. Кажется только сейчас его синяки-впадины под глазами стали такими явными, цветочки стали осыпаться с волос, а кости, обмотанные кожей сделались такими явными. — Мне жаль, — внезапно охрипшим голосом произнёс Хёнджин. — А как давно? Феликс не ответил, он молчал. Под столом руки сжимали бумажку, ранее сорванную и привязанную к хризантеме — белому цветку, что он принёс в гости. — Обещай не читать до истечения даты на обратной стороне, — Феликс снова неуклюже перевалился через стол и вручил листик Хёнджину. Солнце спряталось, Феликс всё ещё странно светился, а Хёнджин чувствовал себя угрюмой тучкой с помятым кусочком бумажки в руке, которая по всей видимости была вырвана из дивной книжки по астро-физике. *** Хёнджин слышал как ветки за кухонным окном начали тарабанить, а духи, видимо, сходить с ума. Невыносимо. Казалось, если он вернётся в комнату, завернётся в одеяло, просто закроет глаза и уши, всё пройдёт, но страх так славно пожирал его. Дом был полон кошмаров в цветущем саду, и, неудивительно, что кошмары решили поселиться именно там, где хранилось всё: тёплые деревянные воспоминания, камушки и хризантемы, сердечные отрывки и палкие разговоры. Хёнджину нужно было как-то спастись, иначе вскоре он сам бы стал какой-то потерянной душой и танцевал бы хороводы. Он намеревался заглянуть в это зловещее окно на кухне, понаблюдать за вихревыми ветвями и в конце-концов угомонить свой куда-то давно сбежавший ум. На подоконнике лежала книга, забытая кем-то и когда-то, на ней были нарисованы звёзды и смутно-знакомое название. Уже окончательно решив посмотреть в ненадёжное стекло и высматривать двор на наличие страхов, Хёнджин всё же подумал, что неплохо было бы чем-то обороняться — ну а вдруг случится нечто, потому нащупал рядом с окном ту самую книгу и взял. Наверху был наклеен небольшой клаптик бумаги, вокруг него ещё куча таких же, наверняка какие-набудь рисунки или заметки. Хёнджин оторвал самый большой из них и перевернул — хотелось бы что-то разобрать, но в этой темноте ни черта не было видно. Он скомкал ту бумажку и уставился обратно: громовые деревья и правда выглядели угрожающе, но своего названия, в самом деле, не оправдывали. Ветер выл ночную песню, а летучие мыши — его приспешники, всё наматывали круги и разгоняли облака. Грустное зрелище. Ничего тут нет, никакого страха, только сплошная навеянная тоска. Хёнджин отлип от «чудовищного» окна, за которым по идее должно было быть разных существ выступление, потянулся за маленьким светильником стоявшим на столе и включил его. Те самые полу-мертвые лунные бабочки сразу слетелись на свет, крохотки-букашки медленно сползлись, а сам Хёнджин обратил внимание на предмет «обороны» в своих уже успевших стать потными ладонях. «Краткая история времени» — неизвестный автор. Книга, напоминающая сказку, книга, связывающая судьбы, книга, что твердила о существовании всего и одновременно ничего. Это была их, Хёнджина со звёздным мальчиком сказка о невероятном мире. Маленькие создания слабо жужжали, вытворяли свой анархичный танец перед нелепой лампой, а сама лампа издавала звуки больше похожие на ругательства, как будто пыталась разогнать этих маленьких зверьков, засветить немного ярче и подсобить её хозяину. Вся книга действительно была обклеена пожелтевшими листочками, на каждом из которых был карликовый корявый подчерк, видимо написанный под руководством очень быстрых мыслей. Хёнджин взглянул на такую же быструю писанину у себя в руке — он все ещё держал тот кусок бумаги, который до этого оторвал с передника книги, бегло осмотрел и замер. Ощущения как-то очень-очень быстро поменялись, стали какими-то даже дурными. Деревья снова приняли облик духов, букашки ещё сильнее заметушились, а Хёнджин пытался угомонить сердце-бабочку вдруг пытавшуюся выпархнуть из этого чудного тела. Он осторожно присел за скрипучий деревянный стол. Хёнджин узнал эту записку. Когда-то, Феликс отдал её ему, взяв обещание до определённой даты не читать. Хёнджин, будь он проклят, обещания никогда не нарушал, потому, когда уже наконец-то увидел, что было на обратной стороне, просто сначала ничего не понял. Кто пишет в таких записках выдуманный адрес, а после просит прощения? Воздух и впрямь стал каким-то дурным, скверным, лампочка заверещала с новой силой и даже кухня приобрела какие-то мучительные оттенки. Кажется кто-то угодил в ловушку. Хёнджин вдруг вспомнил, что сад уже затоптали, как и все сокровища, принадлежавшие его похолодевшей душе. И он соврёт, если скажет, что не знает, где на самом деле искать его «сокровище» и что означает тот «выдуманный адрес». Он уже был там единожды, и удостоверился, что отгадал всё верно. Записку он тоже ведь уже читал, как и было там указано, по истечению даты, много зим назад. В коридоре стоял велосипед. Хёнджину хотелось убежать, уехать далеко-далеко и затмить лунным светом все свои следы. Слабые лучи от светильника крохотным светом проникали внутрь и старались осветить как можно больше пространства. Хёнджин встал из-за стола и побрёл в коридор, он мог едва передвигать ногами, казалось, пол был усеянной липкой жижой, ему просто хотелось упасть, а после и вовсе погрязнуть в этой притягивающей массе. На стене висело прямоугольное зеркало, практически во весь рост и выглядело если честно пугающе. Уж наверное самый устращающий предмет в доме у Хёнджина. Он даже на миг испугался своего отражения, когда подошёл чуть ближе, а затем схватил ключи с тумбочки-пенька, взял тот дряхлый велосипед с корзинкой где лежал очередной цветок (как и везде в его доме, где было полно цветов) и вывез наружу навстречу холодному ветру. Оголённые участки кожи горели от прикосновений со стихией, Хёнджин со всех последних сил крутил железные педали и старался заставить это чудище ехать быстрее. Как-то странно, его никто не пытался догнать, никто и не должен был, просто, ощущалось как-то это странно. Некогда неистово чёрное небо начинало забавляться разных цветов красками — еще совсем чуть-чуть и будет светлеть. Вокруг был смерч из листьев, травинок, пыли и маленьких мёртвых камушков в корзинке вместе с цветком. Он ехал по заросшей тропинке, боялся споткнуться и сдереть больные коленки. Деревья грозно покачивались ему в след. Небо всё время наблюдало за Хёнджином, а теперь он за ним, таким красивым. Насколько же оно вечно? А насколько он сам, как душа, вечен? Он умрёт и станет звёздной пылью. По крайней мере, ему бы хотелось стать звёздной пылью, стать хотя бы кем-то и сохранить свою грёзу. Кстати о грёзах. Они частенько пытались убить его. Страшные сновидения, с кошмарными картинками. У Хёнджина очевидно были проблемы со сном, но он пытался потушить их таблетками-кувшинками, чтобы больше так не разгорались. Хёнджин продолжал заставлять своё никудышнее тело крутить чёртовы ржавые педали. По дороге ему мерещились всё те же страшные существа, которых он сначала видел на стенах, потом во снах, а затем в окне сегодня. Энергия, что бурлила у него в жилах фейверками потихоньку исчезала, а мозг обещал больше не поддаваться резким порывам ехать сквозь тёмный лес. Здесь было слишком уютно, чрезмерно спокойно: поющие ночные птицы, все оттенки волшебства, старые лесные друзья и запах деревьев. Вот же удивительно. А ведь должно быть всё наоборот. Сверкали животные глаза, пищали приведения, а Хёнджин ехал и пытался приглядеться, найти дремучую полянку, с кучей светлячков и разных видов ленточек, свисающих огромными гроздьями. Там должно сверкать, там должно быть счастье, там должен слышаться смех. Наконец хозяин велосипеда остановился. Это была древняя ель, с поседевшими иголками и без шишок. Одинокая и старая. А на коре было написано: «Хёнджин + Феликс». Он осторожно положил ржавого монстра, чтобы не нарушать тихую песню леса, приобнял собственные плечи, (он наверняка чувствовал себя так безопасней), а вскоре тихонько опустился на землю и стал разглядывать земные узоры, судорожно выдыхая. Нашёл. *** — Этот цветок завял, — произнёс Феликс, а затем указал на иссушенную хризантему. — Почему не выкинешь его? — Ты ведь сам когда-то забыл её на моём столе, — у Хёнджина отмирало сердце, чесались руки, а чувства искрились вперемешку со страхом. — Я хотел сохранить. — Белая хризантема, — Феликс почему-то выглядел испуганно. А у Хёнджина внутри играла магия огня и льда, бесконечные ожоги, сначала от тепла, а после от холода. — Она напоминает мне тебя, — произнёс он на полу выдохе. А сам Феликс был подобен магии воды и земли: волнующий, сверкающий и мрачный. — Мне очень жаль. Я не хотел быть похожим на засохший цветок. Я обязательно ещё расцвету, — пробормотал он очень быстро. Однажды, Феликс всё-таки решил признаться другу, (в слезах и почему-то с улыбкой на лице), что он заболел: «Худое тело — исскуство, выгравированное мыслями. Хочется стать искусством. Это истинность, мир — это искусство, а он не мог быть частью этого мира. Долго ли смогут реветь киты у него на душе? Рыдать, рыдать, рыдать и рвать. Рвать свою плоть живьём и сдирать остатки кожи». Феликс просто больше не мог ненавидеть. — Чудной мальчик, — ответил Хёджин с мягкой улыбкой. На улице пошёл дождь, наконец-то стягивая зелёные оболочки листьев с деревьев, превращая жаркого льва — август, в осень. «Расстройство пищевого поведения — одно из самых смертоносных психических заболеваний». — Как думаешь, болезнь победит меня? — Феликс резко задал вопрос и стал мотылять руками. «Нервная анорексия — чаще встречается у девушек; преднамеренное снижение веса, вызываемое разными методами самим человеком. Искажение восприятия». — Почему ты спрашиваешь? — Хёнджин волновался. «Нервная анорексия также признается одним из видов самоповреждения». — Мне страшно умирать, — произнёс Феликс. *** Хёнджин уже какое-то время сидел на слегка сырой земле, обитая где-то глубоко в голове и слушая завывания ветра. Отчего-то у него ломило кости и сильно-сильно билось жалкое сердце. Он уставился куда-то вдаль, снова на небо, на звёзды, рассматривал галактики и созвездия. Странный вечер, жуткий. Хёнджин с силой зажмурил глаза до этих непонятных цветных точек и так же с силой открыл. Жучки бегали у него перед взором, к голым ногам липла грязь с травой (хорошо, что трава была не колючей), а на полянке, куда он смотрел, стоял «кто-то», какое-то двуногое чудо, какой-то удивительный белобрысый мальчик. Хёнджин посмотрел на свои истерзанные руки и раскрыл свёртную в несколько слоёв бумажку. До этого он постоянно держал её в ладони: «31 августа неизвестного года. Дорогому Хёнджину, от звёздного мальчика. Ты найдёшь меня на любимой полянке, у скал, где когда-то я очень долго сам тебя искал. Я нарвал тебе твоих любимых цветов, и надеюсь твоё прощение я вымолить смог. Феликс». Сегодня август, далёкого года. Феликс стоял рядом с обрывом и тыкал пальчиком в созвездия, кажется, что-то бормоча. Хёнджину пришлось практически тайно приподняться из своего «укрытия», пока тот не успел обернуться и заметить его. Его волосы так раздражающе лезли в лицо, будто специально направленные ветром, а уже знакомый мальчик искрился улыбкой и тоже будто назло, поддразнивал этой смешинкой Хёнджина. Кажется, он вообще смеялся с него. Хёнджин сделал осторожный шаг вперёд, взял белый засохший цветок из корзинки велосипеда и подошёл к Феликсу. Липкие солнечные лучи искрящиеся из двух родных душ, нагревали пьянящий малиновый сироп, что так и разливался в сердце от ощущения давно забытых, но настолько горячо любимых объятий. Их юношеские сердца сгорали. Слишком безнадёжно. Он чувствовал себя бабочкой с крыльями неспособными к полёту, с окончательно перемолотыми костями внутри и привкусом крови от нахлынувшего блага. Феликс — был созвездием Хёнджина, ему нравилось вырисовывать их на чарующих веснушках друга. Феликс — был сокровищем Хёнджина, он любил драгоценности. Феликс — был его чудным мальчишкой, Хёнджину нравилось слушать его истории про другие миры. Они долго обнимались, лепестки чужих губ накрыли другие, венки лопались, а лесные обитатели тихонько поглядывали. Наверное, вот что такое вечность, да? Сверчки вновь жужжали, ленточки стремительно развивались на деревьях от всё того же ветра, а две потерянных души сплетались сейчас в одну единственную, пытаясь спасти друг друга. Феликс был ребёнком осени, которая откусывала головы и ломала ребра. Поэтому, он всегда любил называть себя дитём лета, маленьким львёнком, ведь лето лишь ласково игралось с ним и не дробило кости, в отличие от матери-осени. Красивое воспоминание, ночные грёзы, правдоподобная иллюзия. А в руках у Хёнджина была белая хризантема — вестник смерти, в глазах плавали приручённые киты из глубин души Феликса, красовался глубочайший океан из сожаления и мерзкой тоски, ноги чесались, колени крутили, а в голове играло лишь одно: «Суицид — не выход». Ли Феликс погиб 31 августа, совершив самоубийство на краю обрыва дремучего леса, оставив записку своему дорогому Хёнджину. Наверное, он так расцвёл? Если вы часто плачете по ночам — это нормально. Хёнджин тоже так делает. Смотрит на звезды и делает.