Он придет завтра

Дверь открывается. Он проходит в квартиру. Через окна пробивается голубоватый свет. Небо безумно ясное сегодня. Ни облачка. В вазе на кухне стоят цветы. Они чуть пожухли. Он подливает воды и ждет, когда они воскреснут и засветятся. Руки ложатся на запылившийся стол, он снимает синие перчатки. Смотрит в окно. Голубой свет все еще бьется в него, словно птица, не замечающая стекла. Цветы пока что жухлые и ржавые. Брата не было всего два дня, а я уже скучаю… Цветы он выкинул. Они так и не разржавели. Все также стояли с опавшими листьями, растертыми по столу. Он убирается в комнате. Голубоватый свет теперь желтый. Скоро будет оранжевым. Он заработался, совсем не понял, как прошло столько времени. Часы на стене сломаны, кукушка, веселая такая, яркая, она куда-то пропала. Он пару раз ходил к другу, который любил всякие пестрые безделушки. Друг всегда говорил, что кукушка сломалась давно. Что, когда друг был в гостях в последний раз, кукушки уже не было. Он злился. Он злится. Его друг был в гостях совсем недавно. И кукушки не было, конечно, ее не было. А до этого? Ты ведь ее забрал, я знаю, что это был ты. Друг всегда пожимал плечами. А еще глотал таблетки. Он так и не узнал, зачем его другу голубые таблетки. Друг этого тоже не говорил. Его просто тошнило, и он сразу глотал другие таблетки. Синие или фиолетовые… Иногда белые. Он не помнит, давно… Свет исчез. Он смотрит на окно. Оно будто задернуто шторами. Странно. Ночь, а он еще не закончил уборку. Сегодня можно и не спать. Слишком много пыли, а он придет уже завтра… Книги жмутся по полкам. Много-много научных пособий, в которых он совсем не разбирается. Он пару раз обращался к друзьям, но они тоже ничего не знали. Они только говорили, что все придет со временем. Время идет. Наверное, оно пока лишь в метро, может даже на вокзале. Хотя, а вдруг время из другой страны? И пока оно ползет сюда, он уже откроет хоть одну из этих книг. Помнится, учителя говорили мне, что я гуманитарий… Тогда можно подождать времени, главное, чтобы они говорили на одном языке. На полу валяется носок. На стуле висит старенькая оранжевая толстовка. Он помнит, что она ужасно пахнет. Но она почему-то без запаха. Носок тоже. Носок вообще серый. Толстовка пока что сияет. Главное не забыть полить цветы… Мне кажется, или я пропустил пары…? Кто-то постучал в дверь. Стук, стук, пауза, стук. Брат стучал чуть иначе. Он идет открывать дверь. Ручка у двери холодная. Сейчас осень, но на небесной синеве ни облачка. Он открывает дверь. За ней стоял кто-то. Капюшон закрывал лицо, тени будто въелись в кожу, в зубы, в яркие глаза. Да. У кого-то яркие глаза. У него. У Даста. У Даста были яркие глаза. Это не брат. Нет, брат бы не забыл, как надо стучаться. Может, не надо было открывать дверь. Он снова злится. А капюшон все еще прячет глаза. Может, они и не были яркими. Даст прошел в квартиру. Через окно свет не пробивался, тучи лишь давили на оконную раму. А ему казалось, что сегодня была прекрасная погода. Видимо, облака решили иначе. Даст хотел полить цветы. Но они гнили. А еще они посерели. Ему кажется, что они были ржавыми. Даст сел за стол. Даст положил руки в пыль. Но он ведь только сегодня его протирал! Он злится. Даст вздохнул. – У тебя есть еда? Дождь пробил стекла. Теперь вся столовая в воде, у Даста текла вода из-под капюшона. У Даста текла вода, пока он говорил. Он идет к холодильнику. Но там тоже вода. Только вода, там даже капюшона нет. Даста нечем накормить. Он качает головой. Даст вздохнул. Он садится за стол, рядом с Дастом. Он смотрит на него. У него голова падает на плечо. Немой вопрос. Или просто вопрос. Или просто немой… Даст вздохнул. Он замечает, что ваза тоже в пыли. Вскакивает и бежит за тряпкой. Отчаянно трет. Трет тихо. Ваза не блестит. Ваза наполняется водой. Ваза такая мутная, он уже не видит, если она чистая или нет. Может, надо потереть еще. Тогда ваза точно будет чистая. Даст вздыхает. Грудь вздымалась под серой толстовкой. Он сочувственно смотрит на нее. Даст наглотался воды. Она все еще льется сквозь разбитые окна. Интересно, когда закончится дождь? Надо будет проверить что по прогнозу. Даст схватил его за плечи и начал что-то тараторить. Даст кричал. Только через толщу воды этого практически не слышно. Плечи болят. Даст впился в них пальцами, словно они последний оплот надежды. Точно, Даст же наглотался воды, надо позвонить в скорую. Вон, у Даста из глаз текло. Глаз же не было видно. Он просто предполагает, что это глаза. Даст не дал ему позвонить. Только сильнее впился в его плечи. Снова тараторил. Или шептал. У Даста и изо рта текло. Ах да, время. Даст говорил про время. Да-да, то самое время, которое, судя по всему, скоро придет. Даст говорил что-то о месяце. Время выдвинулось месяц назад. Время жило где-то на юге. Или в горах. Даст сказал, что в горы или на юг. Неправильный падеж. Людям свойственно ошибаться, когда они тараторят. Гуманитариям свойственно подмечать эти ошибки. И он говорит Дасту о его оговорке. Даст остановился. Неужели он-таки захлебнулся? С Даста слетел капюшон. Да, он помнит неправильно. Обычные глаза, совсем не яркие. Даст смотрел на него своими глазами, обычными. Серые глаза подходят к седым волосам. Даст помутнел. Даста захлестнуло волной. В этот раз, Даст точно задохнется. Даст обмяк на нем. Он чувствует, что Даст еще дышал. Видимо, еще можно вызвать скорую… Где же телефон… – Повезу тебя на юг, в горы… Мы найдем деньги… О нет. Неужели Даст хотел отправить его ко времени? Неудобно выйдет. Ведь время уже идет сюда, что же будет, если оно не обнаружит его здесь? Нет-нет, он не может просто взять и уехать, это будет ужасной шуткой. – Все будет хорошо, Блу… Да и к тому же. Брат должен прийти завтра.