Тысяча дней в моем сердце

Боль растекается по всему телу. Слишком больно ощущать новое, отторгаемое телом чувство глубоко внутри. На плечи легла ему земная твердь, это безмерно тяжело, буквально ощущается на языке вкусом крови. Дазай ненавидит себя и свое тело, некрасивое, кривое, все в шрамах и отметинах слабости и этой самой боли. Но больше всего он ненавидит саму боль. Именно ее. Чувство, приносящее страдания и оставляющее после себя пыль, золу. Ничего кроме выжженной дыры посередине. Руки снова холодные, парень не чувствует ног, доходит до комнаты и падает на кровать. Комната серого цвета, с таким же серым потолком. Окно, которое единственное не серого цвета, запечатано черной решеткой. Пол холодный, стены тоже, так как сделаны из бетона. Здесь только две кровати, маленький стол и две стопки с одеждой. Белого цвета, кровь на ней почти не отстирывается. «- Позвольте нам новую одежду носить! — кричит Накахара, чуть ли не запретными матными словами. — Кровь не отстирывается, она грязная, купите новую одежду, — размахивает руками и орет Чуя на ученого. Мужчина с черными волосами в таком же белом халате нажимает на кнопку на пульте, который он носит с собой постоянно. Красная кнопка прижата ловкими длинными пальцами, и вот рыжий сгибается пополам от боли, пронизывающей всю шею и частично грудь. Импульсы от шеи расходятся по всему телу. Чуя открывает рот, дыша им как бродячая собака, потому что через нос больно. По губе скатывается слюна, которую тот смахивает пальцем. Хрипит, но не сдаётся. Больно или нет, неважно. Главное — добиться своего любой ценой. И неважно больно, холодно, ужасно страшно или голодно, он дойдет до точки невозврата. Сделает так, как планировал. Руки трясутся от сильной боли. Мужчина в халате улыбается будто бы увидел что-то красивое и потрясающее, что-то что имеет большой смысл. — «Смерть — высшая степень науки», говорил мой коллега. Но я думаю, что высшая степень науки — чувство. Сейчас ты чувствуешь боль, если я дам тебе чистую одежду, ты будешь чувствовать радость. Если нет, то отчаяние и гнев. Это интересно, Накахара Чуя. Он снова нажимает на кнопку. Снова пронизывающие иглы кожу, впиваются в тело. Словно тысяча насекомых, оставляемых под кожей личинки, это ощущение не проходит спустя минуту. Спустя три. Накахара кричит сквозь боль в горле и удушающую сухость стенок, так хочется вопить. Лишь бы боль прошла, лишь бы кровь, выступающая где-то на шее, прошла. — Чуя, — тянет врач, посмеиваясь, а улыбку закрывает ладонью в перчатке. — Ты сейчас мне напоминаешь верного пса. Сидишь на полу, в ошейнике и молишься всем богам в голове, чтобы это прекратилось, — зрачки ученого не естественно огромные, словно после дозы. — Чем ты отличаешься от собаки, Накахара-сан? Думаешь сможешь сбежать? Я втопчу тебя в грязь собственноручно, чтобы больше таких мыслей не было. Он разворачивается и уже было ушел, но останавливается и добавляет. — Если ты не хочешь, чтобы у твоего «друга» был такой же опыт, — показывает врач кавычки, стоя спиной к Чуе, отплевывающему кровь от зубов. — Постарайся вести себя как верный пес. Твоя способность что-то невероятное, но сам ты ничем не отличаешься от пустого бокала, — он шепчет последние слова. — Содержимое бокала интересно, а вот сам стакан бесполезен. Накахара выплевывает вяжущую во рту кровь. Окончательно упирается руками в бетонный пол, и дрожит всем своим телом от холода, пленяющего кости. — Без бокала, выпить содержимое невозможно, так что бокал важен. Пить вино из бутылки не так интересно, как из бокала, — кричит на последних словах подросток. — Я не бесполезен! Без меня Арахабаки никто. Я! Я! Я могу им управлять. — А без прикосновения Дазая ты бы смог остановиться? И эти слова действительно врезаются в сердце. Глубоко, ножами, дикими безудержными псами боль распространяется по телу. Только вот это другая боль. Она быстрее, мощнее и отчаяннее. Внутри нее другой корень, она по-другому ощущается. Не горячим заревом и костром в теле, а чем-то колким и резким, словно шип от розы или битое стекло. Чуя хрипит на полу, глотая кровь во рту. Слишком. Он не может больше, он не хочет идти дальше. Парень устал карабкаться, устал глотать слезы ночью, видя изрезанные руки Дазая, устал, он просто устал. Устал. — Почему именно мы? — шепчет рыжик буквально в пустоту, настолько немощен и туп его вопрос здесь. Слова отлетают от бетонной стены. Ученый останавливается, поворачиваясь. Его взгляд странный, он не похож на взгляд обычного человека. Словно он и не видел ужас, творящийся с детьми, не был свидетелем этого. Он абсолютно обычный, можно даже сказать нейтральный, но словно внутри есть часть, отзывающаяся о чем-то глубоком и непонятном. — Если я заставлю чувствовать Осаму тоже самое, что и тебя сейчас. Кому будет больнее?» Осаму лежит на жесткой кровати, смотря в потолок. Здесь ему не нравится, но это хоть какое-то пристанище для них, пусть и расплачиваются ребята странным образом. Дазаю всегда хотелось обычной семьи, где не было бы ужаса и страха, подчинения и сжатых от боли зубов. Чтобы дрожь по телу не бегала, когда тебе говорят: твоя очередь. Накахара — отличный парень. Он добрый и не сдается, а это вдохновляет Дазая. Очень сильно. Этот мальчишка заставляет его легкие пылать, а живот скручиваться. Еще никто не сумел смутить Дазая, уж тем более какой-то мальчик. За хорошо выполненные тесты, они могли получить определенные подарки. Дазай попросил только два раза, один из которых: тетрадь и карандаш. Он писал в эту тетрадь, много писал. С каждой страницей почерк становился отрывистей, а слезы на бумагу проливались намного сильнее. Это тяжело. Знать, что ты чья-то собака, пресмыкающееся, лишенное собственной воли. Ты всего лишь марионетка и крыса для кого-то большего, настолько, что он достоен зваться человеком. Он достоен ходить, достоен говорить, достоен слова: любовь. А ты нет. Потому что ты Дазай Осаму. Мальчик шестнадцати лет, ходишь в черной жилетке и с бинтами на руках. Тебе возможно и больно, да вот только ты и сам не понимаешь себя и своих чувств. Для Осаму боль уже что-то естественное и что-то, что совсем не чувствуется плохим. Мори. Так зовут врача. Он считает, что парень боится боли, боится причинить себе боль. Дазай находит в боли успокоение, что-то настолько тихое и отчужденное. Совсем незаметное, но докоснувшись, ты поймешь, насколько был не прав. Боль — наркотик, от которого тошнит. Без порезов туго и плохо, зубы сводит от желание и жжение на коже. Так сильно ему хочется почувствовать, как острый металл входит в нежную кожу, как разрезает ее. Дарует спокойствие и хладнокровность. И выходит, что вся жизнь — дырявый свитер, где ты барахтаешься в попытках его зашить. Он не хочет открывать глаза, не хочет просыпать и не хочет чувствовать кровь в своем теле. Она кажется Дазаю чем-то до ужаса холодным и отторгаемым организмом. Страшно просто открыть глаза и увидеть, что ты жив. Понять, что ты еще жив. Осаму не хочет чувствовать боль. Ему это надоело. «- Ты больше не человек, — говорит ученый после долгого оценивающего теста с электрическим током. — Твоя способность — олицетворение тебя, Дазай. Что ты чувствуешь? Что ощущаешь? Дазай сплевывает вязкую кровь во рту, вытирая ее ладонью. С ненавистью смотрит прямо на этого раздражающего врача, так и хочется ударить его посильнее. Но Осаму не сможет, он не способен на это. Чуя бы с легкостью разгромил несчастное здание с помощью Смутной Печали, но он, Дазай, ничего не может, кроме как останавливать противника. — Прекрати, — шепчет губами, на которых давным-давно запеклась кровь. — Прекрати! Прекрати! Прекрати! — он не может больше, падает на холодный бетон, царапает шероховатой поверхностью нежные руки, а из глаз текут слезы бессилия и усталости. Ученый нажимает на кнопку на пульте, смотрит с неким презрением. А по телу Дазая расходятся импульсы боли и отчаяннее. По рукам и ногам идут мурашки, а сам Осаму дергается от боли, запрокидывая голову назад и стонет. — Ты забыл свое место, Собака? — спрашивает врач, присаживаясь на корточки и с размаху бьет Дазая по щеке. — От тебя отказались все, и Накахара откажется, почему ты живешь? Почему, Дазай? — он стискивает футболку в руках, трясет обмякающее тело в руках. — Ты просто тело, оболочка способности и никто, слышь, Осаму?! Никто больше. Так почему ты ведешь себя так, будто достоен зваться человеком? Дазай упал на бетон только с одной мыслью: Умри.» — Чуя, давай умрем? — шепотом ночью говорит Осаму, садясь на кровать Накахары. Они оба одеты в белую, запачканную кровью футболку и серые штаны. На бледной шее Осаму ошейник черного цвета, а на шее Чуи красного. Дазай смотрит на друга, а потом прикасается к его руке и тянет на себя. Прикладывает вспотевшую ладошку к левой стороне груди. Чуя ощущает тихие удары в сердце Дазая. — Я хочу, чтобы оно перестало стучать, Чуя. Помоги мне, — таким же шепотом выдает Осаму, сжимая ладонью. А потом закрывает руками лицо, боясь реакции. — Я устал, Чуя, устал. Так сильно устал. Накахара ничего не отвечает, он просто смотрит на Дазай, а потом начинает ласково поглаживать голову парня. Тихо, беззвучно почти, слезы обиды и горечи катятся по бледному лицу. Осаму больно, и он эту боль ненавидит. Ненавидит точно также, как и способность, так же, как и ощущение заполняющей тело пустоты. — Дазай, мы выберемся. Я обещаю. *** Дазай умер ровно три года назад. Чуя стал старше, выше и сильнее, но до сих пор помнит каждый день из тысячи похожих. Помнит искреннюю улыбку друга, в которого был влюблен и помнит его взгляд. Осаму бы для Чуи самым лучшим, самым умным и самым из самых. Накахара винил себя в смерти Дазая, в том, что не смог оказать нужную помощь и поддержку, не смог удержать его рядом. Но спустя год задался вопросом: а Дазай хотел держаться за него. Чуе было больно, очень больно. Ему не хотелось жить, но вскоре нашлась работа, друзья и в принципе жизнь как будто начала быть жизнью. Тетрадь Дазая осталась у него. В этой тетради слишком много красок и воспоминаний. «Сегодня мы играли в крестики и нолики. И ты победил, Накахара-кун, а знаешь, как это бесит иногда. Но смотреть в твои голубые глаза, полные счастья довольно приятно. Особенно, когда ты берешь меня за руку и сжимаешь ее сильнее. Я будто бы чувствую, что хочу жить, хотя эти записи так и останутся кучей бессмысленных слов, Чуя.» В то утро, когда Чуя обнаружил мёртвое тело лучшего друга, он понял, что что-то внутри сломалось. Последняя капля заполнила чашу. Тогда он впервые убил человека. Освободил себя и в порыве злости убил его. «Знаешь, Чуя. Каждый вечер я чувствую боль внутри, каждое утро я чувствую боль снаружи, зачем мне жить, если я не могу чувствовать радость, счастье или еще что-то? Зачем мне продолжать мучать себя и тебя, я не хочу так жить. Я попросил у Мори-сана карандаш и эту тетрадь, а еще скальпель на случай того, чтобы убить себя.» Дазай был самым замечательным человеком. Он дарил улыбку Чуе, он был нежным и ласковым, любил, когда его обнимали и сжимали в объятиях. Накахара помнит все. Каждый мимолетно брошенный взгляд, каждую его улыбку при виде Чуе, он помнит все связанное с Дазаем. — Почему ты решил меня бросить, Дазай? — спрашивает Накахара прижимаясь к бетонной и холодной плите на кладбище. «Я хотел подарить тебе свет, Чуя, но я — тьма, которая не может излучать свет. В этом и вся проблема. Все что я делаю заканчивается плохо и большими потерями. Моя способность «Неполноценный человек», я не могу дать тебе то, что необходимо. Я просто хотел, чтобы ты был счастлив.» — Мое счастье заключалось в тебе, Дазай, — шепчет он, сидя на холодной траве. — Я мог тебя согреть, защитить от всего мира, так почему же ты так легко ушёл? «Будь счастлив, Чуя. Несмотря ни на что. Парень, девушка, двадцать, тридцать лет несмотря на это. Просто помни меня, не смей забывать и будь счастлив. Помни, что твой лучший друг Дазай хотел счастья. И хоть я не смог стать тебе парнем, я буду тебя всегда помнить.»