Зачем?

Чиффа подходит по хрусткой каменной крошке к тому, что всего несколько минут назад было стеной. Ворошит носком сапога мелкие серые осколки, словно что-то выискивая, потом опускается на корточки и почти касается кончиками пальцев булыжника, на боку которого застыла, словно вылепленная из бурого воска, неправдоподобно крупная капля. Но Чиффа трогает не ее, а воздух совсем рядом, прижимает к нему ладонь так, будто он имеет ощутимую плотность, и даже морщится, будто от жара. Сидит так несколько минут, терпеливо вслушиваясь в ощущения и всматриваясь в ответы, которые кроме него получить сейчас некому. Наконец недоверчиво хмыкает и поднимает голову, глядя в сторону Ехо. — Интересно, даже слишком, — бормочет он себе под нос. Потом поднимается, небрежно встряхивает капюшон — вокруг вздымается облачко сизой пыли, — набрасывает его на голову и делает шаг, вставая на Темный путь.

***

Кеттариец отводит полу лоохи, и тонкий, на глазах подергивающийся подсыхающей пленочкой багровый ручеек огибает его ноги, не испачкав ни мягкой кожи сапог, ни дорогой туланской шерсти. Сейчас они невидимы, но возиться в чужой крови он никогда не был любителем, на публике или без нее. Пусть современные колдуны и помешались на грубой магии, используя все жидкости, какие найдутся в человеческом организме, а иногда и не только их, по-настоящему интересные дела вершатся силой собственной воли и воли Мира, а вовсе не какими-то варварскими методами, достойными разве что шаманов Арвароха. Он с отстраненным любопытством исследователя наблюдает, как драка в трактире «Лихой ветер» набирает обороты. Ну как драка — этот мальчишка, Безумный Рыбник, вновь захотел развлечься и вот прямо сейчас потрошит здесь того из адептов Ордена Стола на Пустоши, кому не хватило ума убраться в самом начале. Делает он это, надо отдать ему должное, с врожденным изяществом, орудует тонким рыбным ножом с ловкостью истинного отпрыска старой угуландской фамилии: вокруг залиты кровью и ошметками внутренностей стол, стойка бара и даже часть стены, но на светлом лоохи ни пятнышка, и только истерически трепыхающееся прямо у Рыбника между пальцев чужое сердце выдает его причастность к происходящему. Чиффа невольно любуется процессом, хотя и наблюдает нечто подобное не впервые: со временем мальчишке приходится убивать все чаще, а к выбору жертв подходить все тщательнее. «Хотел бы я знать, зачем ты нужен. И ведь не столько мне, сколько всему Миру», — думает Кеттариец, выходя на улицу и принимаясь набивать трубку. Оставаться на ритуальную трапезу ему совсем не хочется.

***

Джуффин закрывает за Шурфом дверь и долго стоит, так и оставив враз отяжелевшую ладонь на теплом деревянном полотне. В то, что план с Лойсо сработает, он не верил ни секунды, и тем удивительнее, что все в конце концов получилось. Пондохва заперт, война окончена, Мир — на самом краю, едва успев замереть перед неизбежной гибелью, но стоит. Дураком он, Кеттариец, был бы, если бы не отдал должное своему помощнику. Парень, что и говори, свою часть выполнил виртуозно, даже не зная об истинной цели. Вернее, именно потому, что не знал. И даже умудрился выжить в процессе, такой молодец. «Может, ради этого я тебя когда-то спас?» — неуверенно думает Чиффа и тут же сам яростно мотает головой. Ясно же, что не для этого. И что еще не время.

***

Почтеннейший начальник Тайного сыска обводит взглядом притихших подчиненных. Кофа хмурится, упершись невидящим взглядом в окно, Меламори вроде бы не изменила позы, но ощущение, что она сжалась в комок, будто готовясь к удару, крепнет с каждой секундой. Нумминорих, кажется, не верит в серьезность всего происходящего: убедить себя, что настоящий живой человек, друг и коллега, с которым только вчера гуляли по городу и обсуждали очередной новый трактир, может оказаться наяву в Тихом городе, страшной сказке из детства — дело не одной минуты. Лонли-Локли… Джуффин щурится, глядя на ветвящуюся по стене напротив Шурфа трещину. Ярость и пока бессильная, но чрезвычайно адресно бьющая злая мощь ощущаются так ярко, что приходится на миг прикрыть глаза, будто их в самом деле может опалить. Он выставляет первый щит, а затем сразу же — второй, и те прогибаются под натиском чужой воли, словно мыльный пузырь от ветра. Еще немного — и ведь в самом деле рухнут! — почти с восторгом думает Джуффин. Он набирает воздух в легкие так долго, будто собирается кричать, но наружу выталкивает только два негромких слова: — Сэр Шурф. Бесшумный ураган не утихает, но меняет вектор, и Почтеннейший начальник поднимается — почти съезжает, если говорить правду — с подоконника, словно все это время физически сопротивлялся ветру, а теперь тот вдруг исчез, и его по инерции качнуло вперед. Лонли-Локли делает крохотный шаг назад и исчезает, еще не успев коснуться ногой пола, но всем отчетливо ясно, что это не бегство, а великодушие того, кто может разнести все здесь единым махом. Джуффин смотрит в окно, в совершенно чистое небо, которое вдруг рассекает на мириады обломков громадная ветвистая молния. «Вот зачем», — думает он, едва сдерживая ликующую улыбку. Теперь-то он наконец понимает.