Король Карас

Твердь вздрагивает, приветствуя его появление в мире. Кэртиана соскучилась без Повелителей, и даже чужой, но уже овладевший стихией и собой - ей куда ближе родного зачатка. Ричард едва удерживается на ногах, чувству подкатывающиеся слабость после перехода и восторг своего аспекта, самым краем глазом слыша взволнованное ржание. Мимо мелькает выпущенный повод, который он ловит больше рефлекторно, чем осознанно, начиная успокаивать испугавшегося Баловника. И только после, когда конь замер, Ричард поднимает взгляд, сталкиваясь с другим. От гранитной серости глаз мгновенно вспыхивает в груди. Ричард охает от резонанса, усилием воли отгоняя отголоски чужого себя, продираясь сквозь подступающие волны отторжения, и, одним движением поднявшись, используя стремя как опору, тянет кисть вперёд. Позвонки мальчишки, который едва стал юношей и уже никогда не будет мужем, глухо хрустят в хватке пальцев, что играючи дробят базальт в песок. Серость мгновенно уходит в мертвенную сизость, когда глаза закатываются, и молоточки в висках затихают, успокаиваются. В мире может быть только один Повелитель Скал и теперь им может быть только он. Ричард не глядя метает кинжал, уже в полёте ловко меняя направление, чтобы лезвие, покорно напевая свистом, вошло точнёхонько под глазницу, входя в мягко-влажное, мгновенно убивая. Ларак валится с коня кулем, но Окделл не обращает на это внимание, спускаясь на землю, бережно перенимая из седла тело. Травы мягко размыкаются, позволяя ступать ему, не оставляя следов, едва заметно покачиваясь, указуя путь к подходящему месту, в роще, чуть в стороне от дороги. Повелитель неосознанно баюкает мальчишку, чувствуя, как тянется к его собственной израненной, истерзанной душе мир, вшивая его в освободившийся кусок причинно-следственных связей и кровной сетки, как на плечи невидимым грузом оседает чужой долг перед землёй и подданными. Он почти рад этому. Почти. Ричард укладывает другого себя на землю, начиная спешно снимать на глазах истлевающую одежду - он успел стать частью этого мира, а вот ткань, увы, и так держалась на честном слове, благо, что хоть переход вынесла. Он прерывисто выдыхает, ловя себя на подзабытом ощущении - ему странно. Странно снимать с себя одежду... не будучи в ней сам. Не говоря уже о том, что он давным-давно отвык от отцовских и дядиных обносков. Кажется, он... другой он, умер так быстро, что тело этого и не осознало: даже исподнее осталось чистым, и Ричард без всякой брезгливости облачается в него вместе с прочим костюмом. Чего стесняться? Это же был он сам и его одежда. Теперь - точно его. Последним с юношеской руки, на его, стремительно молодеющую, крепнущую, наливающуюся чужой жизнью длань кочует родовой перстень, замирая литой печатью, скрепляющей его и новый мир в негласном договоре: разрешение за обещание сохранения. По карасу идёт ониксово-радужный блик признания, узнавания силы, единственной, что делает этот простой с виду камушек настоящей драгоценностью. Повелитель в последний раз смотрит на того, кто должен был быть... кто должен был стать им, и, вздохнув, медленно ведёт ладонью по воздуху, давая стихии отмашку. Почва расходится в стороны, плавно поглощая тело, пока дёрн не смыкается над им снова, не оставив и следа, что на нём кто-либо был. Что другой Ричард Окделл вообще существовал. Повелитель Скал встаёт, уходя с поляны не оглядываясь. Жаль, что он, как тело, не может поглотить душу, чужая сущность могла бы стать ему подспорьем не хуже чужой личности.

***

Окделл не ломается. Не грызётся, не даёт ни виду, ни единой возможности зацепиться за себя крепче, заставляя резать язык о его грани и сколы в безуспешных попытках расколоть броню его каменного спокойствия. Это не маска, как у Валентина, искусная, но ломкая, точно ледок над прорубью. Не перенятая, с чужого, великоватого, плеча, привычка, как у Арно. Это - та самая невидимая кольчуга, имя которой терпение. Или нечто, слишком с ней схожее с виду, чтобы сразу опознать. Подкалывать Окделла быстро надоедает даже Арамоне. А смысл? Об эту Скалу слишком легко сломать кулаки и зубы, слова тем более отскакивают солёными брызгами волн, не оставляя и следа. Это не глупость, как могло бы показаться сначала. Эстебан упрямо раз за разом колется об острый ум, блещущий в сером, гранитном взгляде, заглядывая в глаза Окделла, силясь понять, что же с ним не так. Ричарду... словно всё равно, что с ним делают. Нет, не так - он словно знает, что с ним ничего сделать не смогут. Унар Ричард засиживается за геральдическими трудами заполночь, не обращая внимания на то, что свечи давно погасли и собственные глаза горят золотом ярче них. На свитках его работ незнакомые, чуждые взгляду созвездия с родными именами ломаются контурами, преобразуясь, но не меняя сути, прерывистой цепочкой следов медленно, но верно пробирась к истине. Ричард стирает кулаком пыльную каменную крошку после того, как снова уткнулся лицом в пол во время тренировки, и вместе с ней стирает длинную и глубокую, но не успевшую налиться кровью царапину. Эстебану кажется, нет, он чувствует, как частички камня проникают под кожу, сращивая её собой, заделывая возникшую случайно в чужой природе трещину, и что-то отзывается на это внутри него тёплой, накрывающей с головой волной, то ли ужаса, то ли восторга. Ричард Окделл - камень, кремень, гранит, ройя. Скала в человеческом облике. Скала, в которой, кажется, ничего человеческого не осталось. Правда... было ли оно вообще?

***

Иногда Ричарду снится родина. Редко, всё же, нынешний мир волнует его больше, и требует тоже, куда больше, чем расколотая в пыль бусина. Снятся обломки Заката и ярко вспыхивающий на прощание огонёк Отблеска в ладони Синеглазой. Снится последний раз, когда он плакал, навзрыд, воя, мечась в цепях, видя, как последний из тварей разрушенного Лабиринта добровольно ступает в Пламя, подмигивая ему лиловым глазом, что на секунду становится совсем как при жизни, ярко-изумрудным, выигрывая ему, им, ещё немного времени. В такие ночи он больше не может спать, размыкает глаза, и, уложив ладонь на грудь, слушает почти каменный мерный сердечный рокот. Лаик дышит в такт с ним, невидимо мерцая в ночи огнями заново освящённого Повелительской кровью алтаря. Трудно судить, повезло этому миру или нет, но Ричарду кажется, что здесь всё легче: и чужая угроза, и стоящая перед ним задача по защите мироздания. А, может быть, на него слишком давит груз прошлой жизни, чтобы верно судить о новой тяжести. Он - эорий, хоть и его долг состоит далеко не в том, что попытаются навязать ему люди. А они попытаются... Подзабытое ощущение - хочется усмехаться. Хочется скалиться, улыбаться, ухмыляться, кривляться. Дурачиться и ребячится. Жить. Ричард даже двигает лицом, пытаясь вспомнить, как это, да что-то не получается - точно металл, не нагретый толком, не гнётся, а тужится. Он - камень, он - кремень. Он - Скала. И сейчас, на восходе жизни, на прямой к пику, сродство играет с ним злую шутку, лишая человечности, одаряя послушанием, мощью, чуткостью Ричард опускает веки, закрывая глаза. Даже странно, что его не заперли где-нибудь в отдалённом монастыре Дорака и всё обошлось безобидными проверками на принадлежность к выходцам. И Эстебаном. Конечно же, Эстебаном. Ричард не мог оставить мысли о нём в том мире даже когда тот был давно в могиле(хоть с годами сами мысли и изменились), так что, закономерно, что в этом Колиньяр не оставляет его лично. Чужая прозорливость греет нутро магмовыми златоносными жилами. Ричард смакует это ощущение, давая себе обещание сберечь его, не дать уничтожить другим и себе самому в этот раз. Если не из смутного, только зарождающегося, как кристалл из зерна, переплавившегося в недрах конца света из обречённо-невнятного, в нечто новое, более прочное и прекрасное, чувства, которое он опасается и пока не хочет называть, чтобы не сглазить, не польстить своим обрубкам возможностей в плане сердечных привязанностей, то хотя бы из долга: он задолжал Эстебану пару жизней и несколько смертей. Тем более... если он прав, есть и ещё одна причина приложить все силы, чтобы тот выжил. И Ричард слишком часто ошибался ранее, чтобы ошибаться сейчас. Особенно после нескольких проверок. Другой мир оказался отличен сильнее, интереснее, чем он думал. Но это и к лучшему: в попытках разобраться, кто здесь является кем, можно не думать над тем, кем являешься сам.

***

- Никогда не думали над тем, чьим сыном на самом деле был Себастьян Колиньяр, унар Эстебан? Вода камень точит. Даже если этот камень - Скала, а вместо воды - присутствие. Эстебан, завороженный хрипловатым от долгого молчания голосом, чуть ли не впервые за всю учёбу обращающемуся к нему прямо, беззвучно подходит ближе, садясь на лавку рядом. - Нужно спросить на кухне, не загорелся ли у них в леднике лёд. - ну как же, Окделл сподобился первым начать разговор! Эстебан бурчит, встряхивая головой, и снова замирает, заслыша низкий, бархатистый смех. Ричард прикусывает губу изнутри, заставляя ту полнеть и темнеть от притока крови. Ему всё ещё трудно проявлять себя, но с Эсти даётся легче. Воистину, быть собою - почти искусство, а Колиньяр во всех мирах неплохо в нём разбирается. - Так ли уж важно, - также хрипло, низко, почти на рыке, произносит Эстебан. - Кем он был, учитывая, кем он стал? Первым среди равных и... просто первым из людей, кому удалось встать наравне с потомками богов. - Ты прав, но... Всё же, это важно. - продолжает Ричард, подсаживаясь ближе, вплотную, снова заставляя Эстебана оборвать вдох на середине. Окделл тянет руку нарочито-медленно, околдовывая ещё сильнее, но касается сначала души словом, а не пальцами тела: - Позволишь? Эстебан опускает тревожно дрожащие ресницы на миг в согласии, ощущая, как его снова накрывает волной, и виски топит в почти морском гуле бушующей крови, и облизывает пересохшие, онемевшие губы. У Ричарда оказываются холодная, покойницкая хватка и бережные пальцы скульптора. Эстебан безвольно накрывает своей ладонью чужую, замершую на его щеке, в бесполезной, но инстинктивной попытке согреть, и Ричард улыбается чуть шире - самыми кончиками губ, поджигая вены растекающейся от сердца лавой. Гранитная радужка озаряется золотистым литенновым бликом. И в этом драгоценном зеркале Эстебан чётко видит, как его собственные глаза вспыхивают невозможным, живым и бурным, ярко-зелёным оттенком, какой бывает только у самых тёплых южных вод перед штормом или в лакунах между песчаными дюнами в сезон дождей, а зрачок загорается полуденным бронзовым солнцем. Волна взбирается выше, обрушиваясь пульсом, сталкиваясь со Скалой, но не в борьбе, нет, в кратком и яростном, до горного хруста и водяного грохота, объятии. Эстебан резко и кратко выдыхает, ощущая, как закололо губы, хотя целовали не в них, а в душу. - Знаешь, почему даже сейчас так мало скандалов с наследием в родах Повелителей? Потому что кровь стихий слишком сильна: сколько бы не прошло поколений, сын будет похож на отца, а тот - на их общего прародителя. В спокойные времена она может засыпать, но на Изломе, в смуту, всегда берёт своё, побуждая носителей гореть ярче прочих. А Унд... - Ричард усмехается, не отстраняясь, нежит щёку. - Унд никогда не был чопорной худышкой, как Придды. И обожал дожди, обожал бурю, обожал скалы, особенно сидеть у края, свесив ноги, напевая легенды грозе. Астрап выглядел самым молодым из них, но это у Унда никогда не было усов и бороды, просто не росли. Эстебан вспоминает небольшую, всего на десяток поколений, портретную галерею, с одинаковыми, наследуемыми из раза в раз чертами предков, всех, поголовно, безусых и безбородых. С густыми каштановыми волосами, упрямыми тёмными бровями и зелёными, как южные морские воды, глазами. Волна внутри него довольно мурлычет догадке, улыбаясь костным перлом. - Повелителям неуютно вне своих сторон, поэтому мы и носа из Надора не казали, да и остальные стараются занять своё место, ну, или максимально к стихии близкое. - продолжает кощунствовать Окделл, а перед глазами Колиньяра мелькают разбивающиеся о скалы волны южного Эр-Сабве и превращающуюся каждый сезон дождей в цепочку озёр пустыня, любимые им без меры. - Это только Раканы могут жить везде и процветать. - Что-то в Агарисе у них не выходит. - от извечного, не иначе как тоже унаследованного упрямства, шепчет Эстебан и Ричард хихикает, опаляя выдохом губы. - А с чего ты взял, что они - в Агарисе? Ноги не держали, и Эстебан лишь поблагодарил Создателя, что уже сидел. Слишком много ощущений, слишком много мыслей. - Хочешь сказать... - Нет. Пока - нет, не знаю точно. - лицо Ричарда приобрело до боли привычное ничего не означающее выражение. Отслед от его ладони на щеке словно закололо инеем, когда он убрал руку, показывая ей на свитки. - Но я узнаю.

***

Ричард вертит в пальцах перстень, игриво блестящий зеленью. Родовое украшение Колиньяров, выполненный на редкость искусно: крупный изумруд сверкает в пасти медвежьей головы из красного золота. Снова ундова палитра, зелень и бронза, то ли негласный приговор, то ли самый явный намёк от мира людям, что не замечают очевидного. Хотя, самого Ричарда это не может не радовать: кровь тянется к крови, он знал, что в Лаик или после него быстро найдёт хоть одного из Повелителей, но что Наследником Волн окажется Эстебан... Лучший из подарков, что мог дать ему мир. Сквозь каменное спокойствие лица пробивается довольный оскал. Что ж... не в его правилах отказываться от столь щедрых даров. А значит, он обязательно спасёт этот мир.