Дождь-поцелуи в угли-щеки.

На забытой большим людом станции, на зелёной поляне рыжели два загорелых обнажённых тела, лежащие на так небрежно кинутых куртках. Они вырвались на свободу, подальше от городского зноя и суеты, подальше от пыльного асфальта, предприятий и свалок, к чистому, звенящему от колоколов церквей воздуху, к молодому лесу, к берёзкам-сестричкам, тоненьким, что девичий стан, к братьям-дубкам, ещё молодым и буйным, как тот шебутной мальчишка, что лежал сейчас, подставив бока солнышку. Город душил их, врывался больным воздухом в лёгкие, оседал пылью и дымом на коже, оставался в хилости ребят, в зажатости их душ, даже любовь, что нежным росточком пробивалась в их сердцах, словно задыхалась от горькой, скрипящей на зубах грязи. Увядало и сохло прекрасное чувство, глаза напротив казались плёнкой пролитого в лужах бензина, объятия лишь ненадолго отвоевывали у густой атмосферы любимое тело, поцелуи — что брошенные на асфальт окурки. Но манили к себе ржавые локомотивы, манили бесконечные рельсы-пути, увлекая куда-то… Куда-то далёко… Отпустил их город, разжал свою стальную хватку, и зазвучали вокруг хищные лягушечьи мотивы, девушка с парнем робко кутались в травянистое одеяние лугов, тени молодых рощ и старых мудрых лесов, растворялись в журчании мелкой речушки. Всё здесь было новое, неисследованное, но одновременно с этим столь родное и знакомое, что приносило сердцу долгожданный блаженный покой. И в покое этом безмятежном расцвела любовь, ярким цветком, огненным лепестком, согревая подчас не меньше солнца. Девушка оторвалась от созерцания высокого неба с бегущими клочками белых облачков; перевела свой взгляд на парня, расслабленно лежащего рядышком. В его глаза словно впиталось это небо, своей чистотой и глубиной заставляя вглядываться в них долго-долго…