первая и последняя

      Пушистый хвост нервно вздрагивал, метаясь из стороны в сторону, словно не знал, куда направить накопившееся раздражение. Маленькие, почти незаметные ушки прижались к голове — не от страха, вовсе нет, — а от мгновенно вспыхнувшей ярости, сдерживаемой из последних сил. Кончики пальцев ритмично постукивали по ровной поверхности стола, выдавая внутреннюю бурю, в то время как взгляд — острый, прожигающий — был намертво прикован к широкой спине, что спокойно возвышалась перед ним, как ни в чём не бывало.       Всего минуту назад эта, казалось бы, милая и пушистая "кошечка", на деле — облезлый, раздражённый кот, был причиной очередного приступа ярости. И всё по вине того самого ирбиса — раздражающего до зубного скрежета, до желания утопить его в ближайшем унитазе и даже при этом не поморщиться.       Чимин и сам принадлежал к кошачьим — хищник по натуре, одиночка по выбору. Ко всем относился с прохладным безразличием, предпочитал тишину, дистанцию, покой. Но один конкретный снежный барс неизменно выводил его из равновесия, превращая внутреннее спокойствие в кипящую лаву раздражения. Этот ирбис умудрялся затронуть все самые чувствительные струны, поддевал, колол, провоцировал. Пак мог бы не замечать его, как делал со всеми остальными — но тот, будто нарочно, снова и снова врывался в его пространство, будто знал, где именно больно. И давил.       Можно было бы ответить, укусить, уколоть в ответ — Чимин был на это способен. Но… он боялся. Боялся признать самому себе: он зависим. Он чувствует. Стоило лишь ощутить на себе внимательный, сосредоточенный взгляд — чёрные глаза, будто из ночи, — как всё внутри начинало дрожать, как натянутая струна. Ушки едва заметно подрагивали, будто улавливая частоту этих глаз. Любое, даже мимолётное внимание отзывалось где-то в груди странным покалыванием, болезненно-приятным, почти невыносимым.       Бабочки — эти стыдные, романтические создания — роились в животе, несмотря на все усилия зарыть их глубже, утопить в сарказме и равнодушии. Но они были бессмертны. С каждой встречей становились всё многочисленнее, всё громче.       Он влюбился.       Признание ударило, как ледяная вода по коже. Он сам себе вынес приговор, сам закрыл за собой решётку, выбросив ключ. Всю жизнь он жил по одиночным законам — синглтон, по убеждению, по выбору. Манулы не размениваются — у них один человек на всю жизнь. Но ему никто не был нужен. Он убеждал себя в этом годами. И вдруг — судьба, как злая шутница, вцепилась когтями в сердце, вложив его в лапы того, кто не должен был значить ничего. Но стал — всем. Сердце, этот предатель, отдалось без боя.       Аппетит исчез, будто его и не было. Еда, и без того малопривлекательная, теперь и вовсе казалась несъедобной. С раздражением Чимин скомкал обёртку, швырнул остатки в урну и направился прочь — подальше от шума, голосов, от этого гулкого, невыносимо громкого мира. От него. От ирбиса.       Он шёл туда, где мог спрятаться. Где тишина не спрашивает, не судит. Где можно остаться один на один со своими мыслями, болью, тревогами. С непониманием. Где не нужно притворяться. Где можно просто дышать. Или хотя бы попытаться.

***

      — Киса, помяукай, — голос Чонгука раздался над ухом, насыщенный привычным вызовом, едва заметной насмешкой.       Он казался слишком большим. Словно весь мир сжался до этого стола, за которым Чимин сидел, а он — стоял, нависая, демонстрируя силу, мышцы, уверенность и ту самую энергетику, от которой по телу невольно пробегали искры.       Чон Чонгук. Ирбис. Снежный барс. Звезда потока и по совместительству — заноза в сердце. Красавец с обложки, к которому слетались люди, как мотыльки на свет. А Чимин... Чимин ненавидел толпу. Не выносил пустой суеты, смеха, бестолкового лепета, вечно вьющегося вокруг барса. Да и сам Чонгук казался ему нарциссом до мозга костей — самодовольным, самовлюблённым, зацикленным на себе, как кот, влюблённый в собственное отражение. Он вёл себя, будто король на троне, будто весь университет — его королевство. Хотя на деле — тот ещё посредственность, кое-как тянущий семестры на троечках и поблажках преподавателей.       И всё же — фигура. Фигура, которую было невозможно не заметить. Черные волосы в беспорядке, будто только что взъерошенные руками; серые ушки, выглядывающие из густой шевелюры; белоснежный хвост с пятнами, широкий и мягкий, как зимний ветер; плечи — как скала, руки — как из мрамора, резкие скулы, густые брови, тёмный взгляд… и нелепо чарующая улыбка, обнажающая кроличьи зубки. Всё в нём было противоречием: красота — и резкость, свет — и опасность. И да, Чимин признавал — он красив. Безусловно. Но характер...       Характер отталкивал, будто ледяной ветер по голой коже. Пак не искал ни дружбы, ни внимания, ни малейшего контакта. Он не собирался приближаться, смотреть, отвечать.       Но Чонгук был навязчив. Как заноза, которую не вытащить. Не хотел — или просто не считал нужным — видеть холодную стену игнорирования. А когда милые подколы не дали результата, пришли слова резкие, колючие, порой уничижительные. Он цеплялся за малейшее — маленькие уши, короткие пальцы, пухлые губы, рост. Он называл его немым, потому что Чимин упорно молчал. Но за годы у Пака выработалась броня. Такая, что ни один из выстрелов ирбиса не проникал глубже кожи.       Он и не обязан был реагировать. Мир с юности показал, что он — не для слабых. И слабость здесь не про слёзы, а про желание угодить.       Чимин не знал своих родителей. Их лица были пустыми пятнами в памяти — он никогда их не видел и даже не стремился. Сразу из больницы — в приют. Наверное, он был нежеланным. Возможно, слишком обременительным. Но Чимин не осуждал. Люди делают выбор, и их выбор — их право. Он никогда не позволял себе ненавидеть за чужие решения. Он просто рос. Среди таких же потерянных, забытых, невидимых. И понял рано: люди жестоки. Они не ищут причин — только слабость. Чтобы подавить, чтобы возвыситься.       Но его это не трогало. Он жил за стеклом — наблюдая, но не участвуя. Ему было достаточно собственного мира. Его одиночество было не болью, а убежищем. Единственная мечта — достойная, независимая жизнь.       Он начал работать рано. Копил. Упорно учился. И к моменту совершеннолетия смог позволить себе съёмную, а потом и собственную квартиру. Поступил в Сеульский университет. Планировал после — удалёнку, тишину, рутину и... покой. Дизайн был его отдушиной. Воссоздавать образы из своей головы — почти как магия. И за эту магию ещё и платили.       Казалось бы — всё шло, как надо. И Чимин был доволен. Но… никто не знал, что раз в неделю, в тихие вечера, он садился у панорамного окна с бокалом вина — и молча, без звука, плакал. Потому что внутри что-то гнило. Не от боли — от чувства, что не имело права на жизнь. Он не справлялся с этим. Эта привязанность, эта симпатия к тому, кто разрушал его изнутри, сжигала его в прах.       В те минуты он ненавидел себя. За врождённую закрытость. За невозможность взять и крикнуть: «Хватит!» Или, хуже, прошептать: «Ты мне нравишься».       Вдруг — тихое рычание. Едва слышное, адресованное именно ему. Люди рядом не услышали бы, даже если бы прислушались. Но Чимин — услышал. Тело напряглось. Хвост инстинктивно скрутился под стулом, уши прижались к волосам. Он был хищником, да. Но ирбис... ирбис — был хищником другого порядка. Гораздо выше по цепочке. Он мог сожрать его без сожаления — и даже не заметить.       Облегчение приходило только тогда, когда Чонгук наконец, раздражённо фыркнув, покидал столовую. И тогда Чимин с трудом сглатывал застрявший в горле ком, от которого всё это время невозможно было вдохнуть.       Когда же всё это закончится?

***

      — Хён… это полный пиздец, — Чонгук с шумным выдохом откидывается на мягкую спинку дивана, запрокидывает голову и закрывает глаза, будто устал от самого себя.       — Что опять? — Хосок тяжело вздыхает, не отрываясь от телефона. Такие разговоры повторялись уже с полгода — один и тот же цикл саморазрушения, по кругу, будто заело пластинку. И раздражение, и сочувствие давно слились в одно вязкое чувство.       — Я… я опять попросил его помяукать, — барс поворачивает голову, ища во взгляде друга хотя бы каплю поддержки, понимания, прощения. Но вместо этого встречает лишь равнодушную гримасу. И, тихо чертыхнувшись, отхлёбывает из банки почти половину пива.       — Я всегда знал, что ты долбоёб. Просто иногда надеялся, что ошибаюсь, — Хосок пожимает плечами и делает вид, что всё ещё пытается вспомнить, за что вообще вписался в эту дружбу. — Манулы, блядь, не мяукают. Для них это как… как назвать волка пуделем. Унизительно.       Чонгук сжимает челюсти. Ещё сильнее. Гнев уже не пылает — тлеет. И нет, не на Пака. На себя. На ту версию, что с завидной регулярностью творит херню, а потом сидит и ковыряет последствия в себе, как старые раны.       Он не был таким. Точно знал — он не был человеком, который издевается просто так. Ни с того ни с сего. Но стоило появиться Чимину — и всё пошло наперекосяк.       Он помнил ту самую первую встречу. Университет. Коридор. Мягкий дневной свет, распадающийся на полу. И он — Чимин — сидящий на подоконнике, погружённый в книгу, будто отгородившийся от мира прозрачной стеной. Светлые, почти платиновые волосы всё время спадали на глаза. Он откидывал их за ухо — снова и снова. Упрямые, они возвращались. И всё это движение, кажущееся таким мелким, выводило Чонгука из равновесия. А хвост… хвост дергался, выдавая то, что пыталось остаться внутри. Милый, тихий, закрытый. И такие розовые, неприлично привлекательные губы, что от одной мысли о них хотелось выть.       Он пытался подступиться. По-хорошему. С шоколадками, с фрешами, с дурацкими добрыми улыбками, которые в других случаях работали на ура. Но тут — тишина. Стена. Лёд.       А потом что-то внутри щелкнуло. Безразличие, это холодное, ледяное молчание, стало вызывать злость. Почти ярость. «Он что, считает себя лучше? Надменный? Высокомерный?» — Чонгук начал искать оправдания чужой отстранённости. И нашёл. Привычное. Простое. Удобное. Решил выбить спесь. Высмеять. Унизить.       А теперь вот сидит. Пивом заливает собственную никчёмность. Потому что в глубине души знал: Чимин никогда не ставил себя выше. Просто... не пускал никого внутрь.       — Я ещё на него зарычал, представляешь? — вскидывает взгляд на Хосока. — Он дернулся. Не показал, конечно. Но я видел… испугался.       Он хотел похвастаться — мол, гениальный ход, как всегда. Но вместо гордости — только стыд. Тошнотворный, липкий. Хватает за горло.       — Гений, блядь, — Хосок даже не удостаивает взглядом. Просто отсекает тему и продолжает стучать по экрану.       А Чонгук… Чонгук остаётся наедине со своей жвачкой из вины и желания. Ему хочется выть. Хочется забыться. Хочется, чтобы всё это — закончилось.       Когда, чёрт побери, это уже закончится?..

***

      Он вымотался. До дна. Ежедневные походы в университет стали пыткой: суета, люди, взгляды, шум, и он — тот самый, кто всегда найдет, за что укусить. Всё слишком громко, слишком тесно, слишком давяще. Поэтому Чимин решил — неделю переживут без него. Контрольных нет, лекции догонит. А ему нужно хотя бы семь дней, чтобы привести в порядок хаос в голове. Чтобы попытаться унять то липкое чувство, которое поселилось где-то под сердцем и упорно не желало уходить.       Нет ничего более изнуряющего, чем тянуться к кому-то, зная, что не умеешь даже подойти. Что слова застревают, что взгляд опускается, что ты — чужой среди людей, а особенно — для того, кто важен.       Вечера приносили временное спасение. Тихая музыка, бокал красного, мягкий свет лампы и шелест страниц — всё, чтобы чувствовать: мир можно контролировать. Но всё рушилось, стоило телефону загореться. Один раз. Потом ещё. И ещё. Сообщения сыпались одно за другим, как град по стеклу, и в каждом — он. Его голос, его настойчивость, его всё ещё тут.       За окном ночь, и Чимин, слегка пьяный, уже почти укутался в свою постель: мягкое одеяло, любимые подушки, безопасное коконное тепло. Он едва сомкнул глаза, как телефон снова издал мерзкий звук. Снова. Снова. И снова. Не хватает сил даже перевести в беззвучный режим. Лишь злость на себя и отчаяние, слёзы катятся по щекам. Он съёживается под одеялом, кутаясь в него с головой, как в последнюю защиту от мира и собственного сердца, которое бьется всё громче. Неизвестный Эй, киса [23:34]       Чимин сразу понял, кто это. Не нужно имени, чтобы узнать барса. И от этого — только хуже. Всё это было как затянувшийся кошмар, из которого не выбраться. Два месяца — нескончаемый водоворот боли и растерянности. Он вспоминал время до — когда жил тихо, спокойно, не знал, каково это — хотеть быть рядом, но не уметь даже поздороваться Неизвестный Это Чонгук [23:34] Если ты не понял [23:35] Почему в универ не ходишь? [23:35] Из-за меня? [23:39] Слушай... [23:47] Киса [23:49] Ты это [23:50] Прости меня [0:22] Я не хотел [0:24] Правда [0:24] Черт [0:30] Возвращайся [0:31] Я перестану тревожить тебя, не беспокойся [0:35] Бляяяять [0:55] Не игнорируй [1:04] Киса [1:07] Я еблан, знаю [1:19] Прости [1:26] Больше не подойду к тебе [1:33] Ты даже не заметишь моего присутствия [1:34] Извини, киса [1:41] Я сожалею [1:42]       И вроде как — после такого должно стать легче. Всё сказано. Извинения получены. Можно вернуться в норму. Вернуться в аудитории, в одиночество своей квартиры, в привычную тишину.       Но почему тогда каждое биение сердца отдаётся болью? Почему внутри пусто?       Потому что, если Чонгук замолчит окончательно — внутри станет тише, да. Слишком тише. Ужасающе тише. Потому что манулы — однолюбы. И когда теряют связь с тем, к кому прикипели… всё обесцвечивается.       Под одеялом тепло. Безопасно. Он сжимает хвост вокруг талии, успокаивая себя как может. Потом тянется к тумбочке, берёт телефон и перечитывает каждое сообщение. Слёзы капают на экран, размазываются по стеклу. А потом — крик. Глухой, хриплый, надорванный. Телефон летит в стену, разбиваясь. Голос срывается, пальцы сжимают волосы. Паника, отчаяние, алкоголь.       На кухне он открывает новую бутылку вина. Возвращается к окну. Садится на привычное место и смотрит в темноту, запивая боль.       Он же не нужен ему. Не нужен ирбису. Зачем тогда всё это? Зачем извинения? Зачем тревожить, если ненавидишь?       Если Чимин рискнёт… если осмелится сделать шаг навстречу, не будет ли это предательством себя? Будто ломает собственный панцирь ради того, кто, может, уже не ждёт? Он ведь сам оттолкнул. Сам отстранился.       Но вдруг… вдруг всё ещё можно? Если просто — попробовать. Без ожиданий. Просто — быть рядом. Может, тогда станет хоть чуть легче.       Утро встречает его похмельем. Голова раскалывается, горло сухое. Есть не хочется. Только душ, чёрная толстовка, джинсы — и он выходит в институт. Мир вокруг раздражает. Шум, люди, голоса — всё режет по нервам. Он весь день молчит. Не замечает, как пролетают пары. И — не видит Чонгука. Ни разу. Будто исчез.       На перемене перед последней лекцией он встаёт и идёт искать. Обходит кабинеты, столовую, спортзал. Пусто. Вдалеке — курилка. И там он замечает знакомую фигуру. Белый хвост с пятнами, сигарета в пальцах, дым в небо. Он стоит один. И от этого — становится легче дышать.       Чимин подходит. Руки вспотели. Прячет их в рукавах, теребит ткань. Голос — дрожит.       — Привет, — почти шёпот.       Чонгук оборачивается, глаза расширяются от удивления. Он впервые слышит его голос. Тихий, ласковый, как мед.       — Чимин?.. Привет… — и внезапно становится заметна вся разница: Чон выше, шире, внушительнее. А Чимин — крохотный, хрупкий. Теплый.       — Я… — трудно. Очень. Но отступать поздно. — Я хотел бы… подружиться, — выдыхает. И только тогда понимает, что до этого вовсе не дышал. Капюшон скрывает краснеющее лицо. Сердце гремит в ушах.       — Оу… — Чонгук чешет затылок, глядя на него в изумлении. — О? А! Да. Конечно. Давай.       Пока Чимин стоял в ожидании, он успел накрутить себя до предела. Уже почти был уверен — откажут. А когда услышал простое «да», улыбнулся впервые за долгое время и — убежал на пару, не сказав больше ни слова.       Он не видел, как Чонгук остался стоять с румянцем на щеках и радостно подрагивающим хвостом.

***

Чонгук Киса, спишь? [1:45]

Прекрасная киса

Хватит меня так называть, я же просил [1:51]

И нет, Чонгук, не сплю [1:51]

Чонгук А мне нравится) [1:53] Ты же киса [1:54]

Прекрасная киса

От кота и слышу... [1:59]

Чонгук Я барс, рррр! [2:00]

Прекрасная киса

Ты дурак [2:06]

Ахахаха [2:06]

Чонгук Почему не спишь, Минни? [2:06]

Прекрасная киса

Доклад по истории пишу [2:13]

Вот на хрена она мне на дизайне? [2:13]

Я скоро свихнусь из-за безумного количества дат [2:14]

Плачу, хнык-хнык [2:14]

Чонгук Иди спать [2:14] Забей на него [2:15] Сон важнее бумажек! [2:15]

Прекрасная киса

Если ты можешь не сдавать работы, то я — нет [2:22]

Чонгук Почему? [2:22]

Прекрасная киса

Потому что хочу хорошую оценку [2:28]

А это — шаг к красному диплому [2:28]

Потом уже — к хорошей работе [2:29]

Чонгук Офисным клерком будешь? [2:29]

Прекрасная киса

Смешная шутка [2:39]

Ха-ха [2:40]

Чонгук Ну, киса, правда [2:41] Не засиживайся [2:41] Ты ведь потом сдашь — не страшно [2:41]

Прекрасная киса

Возьму на вооружение [2:44]

А сам-то чего не спишь? [2:45]

Чонгук Играл) [2:45]

Прекрасная киса

Дурак… [3:05]

      Чимин закрывает тетрадь и мягко улыбается, прежде чем заблокировать телефон. Они уже вторую неделю как общаются. И если поначалу манул пугался чрезмерного внимания, то теперь охотно отвечал на вопросы.       Чонгуку не составляло труда вести разговор, он просто терпеливо ждал — пока Пак начнет открываться. И дождался. Теперь уже вполне свободно обменивались сообщениями, как давние друзья.       Но Чимин… ошибся. Нет, он провалился. Надеялся, что чувства притупятся, что рассосутся — а они лишь крепче вросли. Улыбка Чонгука, его смех, нелепые шутки, дружеские прикосновения, — всё это вытеснило одиночество. Он подсел. На приветствия в коридоре. На обеды вместе. На спокойные «доброй ночи».       Тишина теперь стала давить. Хвост предательски вздрагивал, стоило ему только увидеть Чонгука. Хотелось подойти ближе. Обнюхать. Метить. Но, господи, это же просто друг. А клыки зудели. Хотели вцепиться в кожу, почувствовать ее вкус.       Сдерживал себя. Пока еще мог.       Через месяц Чимин впервые пустил барса к себе домой.       Для обычного человека — просто встреча. Для манула — допуск в душу. Он же почти признался в чувствах, не сказав ни слова. Чонгук об этом не знал. И не должен был.       Они договорились провести вечер вместе: фильм, вино, разговоры.       Когда Чимин открыл дверь, то чуть не задохнулся от вида. Он никогда не привыкнет к такому Чонгуку. Простой, но чарующий: темные волосы падали на лоб, шрам на щеке гармонировал с мягкими чертами, глаза отражали целые созвездия, а улыбка… Та, от которой рушились стены.       Синие джинсы, заправленные в берцы. Черная футболка. Клетчатая рубашка. Пак стоял, будто прирос к полу, просто смотрел. Щелчок перед носом вернул его в реальность. Он густо покраснел, пропустил барса внутрь и сжал хвост между ног — чтобы не выдал состояние.       Фильм давно кончился.       Бокалы пусты.       Вино допито.       А Чонгук не отводит взгляда. Перед ним спящий Чимин: белые волосы рассыпаны по подушке, руки под щекой, губы чуть приоткрыты, хвост... Хвост сплелся с его собственным.       И это значило слишком много.       Он уснул рядом — значит, чувствовал себя в безопасности. Хвост не отпускал — боялся потерять. Они не обсуждали это.       Наутро Чонгук ушел, аккуратно перенеся друга в кровать. Перед уходом — поцеловал в лоб. Тихо. Незаметно. Как будто случайно.       А Пак продолжал убеждать себя: Чонгук ничего не чувствует. Не замечает. Хотя, если подумать… Кошки ведь всё чувствуют.       Второй инцидент случился внезапно. Чимин всё-таки укусил. На лекции.       Профессор не пришёл, и их отправили на колористику. Чонгук сидел рядом, что-то играл в телефоне, не слушал. Хвост постоянно касался бедра Чимина. Секунда — и всё. Он прикусил загорелую кожу сквозь футболку. Отстранился сразу. Отвернулся.       Больше они не говорили об этом.       Чимин не считал себя ревнивым. Но одно сообщение разбило весь вечер. Гуки Киса, прости [19:45] Я не смогу [19:45] Тут у Хо проблемы [19:46] Давай наш вечер перенесем на завтра? [19:46] Прошуууу [19:46] С меня твое любимое вино и небольшой сюрприз [19:46] Ты же не дуешься? [19:47] Минни [19:48] Киса [19:48]

Прекрасная киса

Все нормально, Чонгук [19:59]

Давай завтра, я не против [19:59]

Гуки Не сердись, кис [19:59] Я не знаю во сколько лягу [20:00] Поэтому пожелаю сейчас [20:00] Спокойной ночи, Минни [20:00]

Прекрасная киса

Угу [20:02]

      И вроде бы всё логично. У него есть дела. Есть друзья. Но больно. Он ведь уже представлял, как будет смеяться над глупыми шутками. Как будет рядом. Молча или нет — не важно. Главное, быть. Чимин действительно обиделся. Но виду не подал. А когда в дверь позвонили, и Чонгук появился с бутылкой полусладкого и коробкой давно снятых с продажи конфет… Пак растаял.       Как тут не влюбиться?       Он и не устоял.

***

      Чонгук расцветал — будто после долгой, тягучей серости неба наконец выглянуло солнце, и имя его — Пак Чимин. Он напоминал увядший цветок, напоенный теплом, — с каждым днем раскрывался всё ярче, красивее. С той самой нерешительной просьбы о дружбе и последующих вечеров в компании очаровательного котенка ирбис понял: его чувства пустили корни куда глубже, чем он предполагал. Видеть каждый день ослепительную улыбку — это уже вызывало замирание сердца, но осознавать, что причина этой улыбки — он сам… это возвышало.       Никогда раньше Чон не переживал ничего подобного. Ни с кем из прошлых партнёров не возникало такого желания — остаться, никуда не уезжать, чтобы каждую секунду быть рядом. Неотступная тяга — целовать, прикасаться, запоминать каждый изгиб тела, слушать тихое, спокойное дыхание во сне. Он ощущал себя немного безумным, но, чёрт возьми, это же Пак Чимин. На него просто невозможно не сойти с ума.       Вот только... они всё ещё друзья. Пока что.       Когда звонки оставались без ответа, а сообщения — непрочитанными, тревога обрушилась внезапно. Он оделся наспех, вылетел из дома и едва не попал под машину, переходя дорогу бегом. В лифте слишком долго — не вариант. Потому он взмокший, задыхающийся, поднимался по лестнице, стучал в дверь снова и снова, пока, наконец, не открылось.       Чимин стоял, укутанный в одеяло, с растрепанными волосами, мялся на пороге от холода, доносящегося из коридора.       — Ты чего?.. — голос гнусавый, нос заложен. Кашель рвёт горло, а он всё равно пытается что-то объяснить.       Тогда Чонгук ясно дал понять: если что-то не так — пусть сразу говорит. Никаких «всё нормально», никаких скрытых недомоганий. Он не принял ни протестов, ни жалоб на тему: «Ну ты же заболеешь, глупенький». Просто плотнее укутал в одеяло и пошёл за лекарствами. В тот раз впервые варил суп — комом, через звонки маме, с волнением, но справился. Он остался на три дня, жил рядом, дышал вместе с ним, пока температура не спала и слабость не отступила. Тогда барс понял: он давно переступил рубеж «нравится». Сейчас он мог уверенно сказать — «люблю».       Сейчас ирбис заходит в квартиру Хосока и сразу понимает — дела плохи. Тот вымотан: синяки под глазами, кофейное пятно на футболке, волосы в беспорядке. Перед этим хён написал, что срочно нужен, без деталей. Просьба — почти мольба.       — Хён? Что случилось?.. — Чонгук сбрасывает ботинки и сразу проходит в комнату. Повсюду — разбросанные листы, на барной стойке кружки, как следы бессонных ночей.       — Это просто пиздец, Гук. Дедлайны горят, подчинённые тупят, завтра важнейшая конференция с иностранцами, а у нас даже презентации нет. И деньги кто-то уже пятый месяц тырит. Я реально заебался, — он сбрасывает кипу документов на диван, тяжело опускается рядом и откидывается назад с усталым вздохом.       — Говори, что делать. Помогу, — Чонгук закатывает рукава, усаживается прямо на пол перед ноутбуком, ноги в позе лотоса, глаза полны решимости.       — Боже, спасибо тебе... Что бы я без тебя делал, — Хосок уходит на кухню за новой порцией кофе, измученно улыбаясь.       — Цени. Сейчас напишу моей кисе — и я твой, — достаёт телефон, строчит извинения.       — Оу, «твоей»? И как давно ты так говоришь? — хён возвращается, ставит рядом ещё одну кружку, хмуро ухмыляется.       — Ну, привыкаю пока. Но скоро всё будет, хён, — Хосок только смеётся, глядя на влюблённое выражение лица барса, который светится от одного уведомления на экране.       С Хосоком он знаком с подросткового возраста. Тогда, в пятнадцать, Чонгук пережил аварию. Отец вёз его к бабушке, когда в их машину влетел другой автомобиль. Повезло: ушибы, лёгкие переломы. Но барс получил черепно-мозговую травму, за которой последовала депрессия. Именно в больнице он познакомился с Хосоком — тем самым хёном, что лежал после аппендицита. Тогда всё началось с простой скуки, переросло в разговор, а после — в дружбу.       Хосок стал опорой, когда Чонгук упорно отказывался идти к психотерапевту. Он бы и не стал рассказывать о трудностях, если бы не проницательность старшего. Хён заметил: тёмные круги, бессонные ночи, мрачность вместо прежней жизнерадостности, рассеянность, апатия. Тогда он просто усадил Чона напротив и заставил говорить.       С тех пор Чонгук ему безмерно благодарен. За то, что настоял. За то, что не отступил. За то, что прошёл этот путь рядом. Именно поэтому сейчас ирбис помогает, не раздумывая, — потому что когда-то Хосок вытащил его из темноты.       Барс никогда не был карикатурным «качком». Да, ходил в зал, да, нарастил мышцы, но его интересовали не только тренировки. Он обожал читать, узнавать новое, углубляться в незнакомые темы. Почему же так плохо учился в универе? Просто он не хотел подстраиваться под рамки общества, не желал играть по правилам, где всё прописано: престижная работа, семья, ипотека. Он доверял жизни. Хотел влюбляться, напиваться вдрызг, совершать безумства. Он просто хотел жить. По-настоящему.       Ассертивный, открытый, он всегда вызывал симпатию. Люди тянулись к нему. Он не скрывал ни достоинств, ни слабостей. Ошибался — признавал, просил прощения. Слушал критику — обдумывал и делал выводы. Не отступал от своих принципов даже тогда, когда за них могли осудить. Чонгук был как раскрытая книга: бери и читай.       С Чимином, увы, всё пошло иначе. И от этого было особенно горько. Он выбрал неверный путь к милому, но замкнутому манулу. Если бы тогда Чимин увидел настоящего Чона, а не того, кем его сделали чужие слова... Но барс сам виноват. Каждый день на Пака сыпались колкие замечания, унижения, — а он молчал. Самый настоящий дурак.       Теперь он уже неделю ломает голову над операцией под названием «Признание Минни». Столько планов, и всё рушится. Хотел сделать красиво, по-романтичному… Вышло — со слезами и болью.

***

      Чимин никак не ожидал увидеть в субботний вечер барса с охапкой цветов на пороге. Он вовсе не планировал визит Чона, а потому, сбитый с толку, поспешно натянул рукава старой растянутой толстовки и молча пригласил войти. Неожиданность этого появления выбила из колеи. Комнату наполнил сладкий аромат свежих роз, будто весна сама вошла в дом. Манул зарывается носом в бутоны, тихонько втягивает запах, и из груди срывается негромкое, почти неуловимое мурчание. Он растерян — никогда прежде не получал подобных знаков внимания. И оттого сейчас чувствует себя растерянно: чем он заслужил?       — Чонгук? — поставив вазу на кухонный стол, он осторожно возвращается в зал, где на диване сидит барс. — Что случилось?       Чон не отвечает. Его брови сдвинуты, локти упираются в колени, а ладони сцеплены замком. На них он и прячет голову.       — Прости меня, Минни, — голос хриплый, на грани срыва. Он глотает эмоции, но слезы все же просачиваются сквозь пальцы.       — Эй, ты чего?.. Всё же хорошо, — Чимин садится рядом и робко, почти неуверенно, проводит рукой по широкой спине. От барса веет слабым запахом алкоголя, перебиваемым резким табачным.       — Я идиот, — выдавливает он, и плечи начинают подрагивать. Его прорвало.       Манул теряется. Он не умеет успокаивать тех, кто ломается прямо на глазах. Поэтому действует импульсивно. Может, потом и будет корить себя за это — но сейчас решает, что так будет правильно. Он осторожно тянет свой хвост к Чонгукову, переплетает их. Барс вздрагивает от неожиданности, но постепенно расслабляется. Чимин продолжает гладить его по спине, молча, почти застенчиво, прижавшись щекой к чужому плечу.       — Я так виноват перед тобой, — убирает руки с лица, обнажая заплаканные глаза. Манул отстраняется, но хвост оставляет сплетённым. — Все те слова… они были ложью. Глупой, жестокой ложью. Я никогда так не думал о тебе, киса.       « — Природа, должно быть, над тобой посмеялась — такие уродские, крошечные уши.»       — А я каждый день боролся с собой, чтобы не коснуться этих крошечных ушек. Такие милые, такие красивые.       « — Губы у тебя, как у девчонки — пухлые, противные.»       — А я ночами думал, какие они на вкус. Настолько идеальные, что аж невыносимо.       « — Ты вообще парень или девка? Подкачайся, смотреть противно.»       — Ты такой миниатюрный… Хочется прижать к себе и больше никому не отдавать. Спрятать от всего мира.       « — Фу, у тебя такие мерзкие глаза.»       — Знаешь, в твоих глазах я нахожу спокойствие. Словно смотрю на зелёное поле в тихий весенний день.       « — Ты немой и надменный придурок.»       — А я бы слушал твой голос вечно. Такой мягкий, такой тёплый… такой родной.       « — Урод.»       — Самая красивая кошечка в этом мире.       Чонгук смотрит прямо в его глаза. Без смущения, без масок. И каждое его слово отзывается у Чимина в груди с оглушительным эхом. Он хочет поверить. Хочет забыть все те гадости, что пришлось выслушать. Хочет раствориться в этих извинениях… но пока не может.       — Я заметил тебя почти сразу, как поступил. Одинокий, будто потерянный. Смотрел на тебя — и не понимал, как такое сокровище может быть постоянно с грустными глазами. Я влюбился. Сначала хотел просто подружиться, но ты всё время отталкивал. Тогда я пошёл самым глупым путём… Я оскорблял. Прости меня. Ни одно слово не было правдой. Но сейчас я честен, как никогда. Я люблю тебя, Минни.       Он замирает. Ждёт. Готов принять любой ответ, но сердце всё равно бьётся бешено.       Чимин молчит. Не может вымолвить ни слова. Перед ним — признание, за которым скрывается всё, чего он так боялся и чего отчаянно желал. Всё взаимно… но это значит — шаг в неизвестность. Это значит сжечь мосты к одиночеству, к отстранённости, которые он строил столько лет.       Он ещё может отступить. Ещё может не разрушиться.       — Чонгук, прости…       — Я понимаю, — тихо перебивает барс. Он встаёт, и перед тем как уйти, мягко касается любимых ушек. Затем склоняется к лбу, оставляя лёгкий поцелуй. На лице — натянутая улыбка, за которой скрывается боль. — Если когда-нибудь надумаешь — просто напиши. Одного слова будет достаточно. И я никогда не уйду, Минни.       Дверь закрывается, и сердце Чимина глухо падает вниз, как камень. Он остаётся один. Слишком много страхов, слишком мало сил. Ему ещё предстоит долгая дорога — к себе, к нему, к ним.       Возможно, в одну бесконечно тёмную, но искреннюю ночь… манул всё-таки выберет свет. И осчастливит не только себя, но и того, кто любит его по-настоящему.

***

Мой котик

Чонгук, я люблю тебя. [3:26]