Из глубин

Канонически красивая фигура, настолько неестественно идеальная, что режет глаз, бесцветные голубоватые радужки, которые, видимо, своей водянистостью восполняли способность генерировать сраные красные лазеры; неправильные, грубовато-небрежные черты лица, словно вылепленные из пластилина кем-то, кто имел свои причины ненавидеть американцев и создавать на них карикатуры, сладкий голос, который напоминал не колу и не шоколад, а скорее приторный запах опиума или разложения — Подводный силился и не мог найти в Хоумлендере ничего, что не било бы наотмашь по его чувству прекрасного или по немногим оставшимся в наличии моральным принципам. Рядом с ним и интуиция, и инстинкт самосохранения хором вопили об опасности, о том, что этого мудака нельзя подпускать к себе на километр, и Подводный с его работой не мог позволить себе не доверять инстинктам, однако вот он здесь, снова в пустом зале для совещаний, в дурацком офисном кресле на колёсиках за огромным столом в виде треугольника, камеры выключены личным протоколом Хоумлендера, двери закрыты личным ключом Хоумлендера, в расписании забронировано время под личную деловую встречу с Хоумлендером, и от Хоумлендера дурманяще пахнет дорогими, качественными духами, поэтому кажется, что даже пространство захвачено им, его силой, его энергией, его властью. Хоумлендер жесток, и Подводный знает, что лучше не выводить его из себя, но каждый раз, когда Подводный снова проёбывается и налетает на выговор, который неизменно заключается в сидении в дурацком офисном кресле на колёсиках и выслушивании мягких, но пиздец каких опасных упрёков, у Подводного стоит так, что пальцы на ногах поджимаются. Руки Хоумлендера обманчиво дружеским жестом опускаются ему на плечи, и со стороны это выглядит, как умилительная поддержка доброго начальника проштрафившемуся подчинённому, только вот со стороны не видно, что эти руки ощущаются, как две могильные плиты на погонах, и сдавливают они так, что хочется замереть, исчезнуть, забиться в угол и — хорошенько подрочить, представляя, как Хоумлендер с садистским наслаждением распекает его за провалы на глазах у всей Семёрки. Хоумлендер никогда никого не распекает: он мягко журит, мотивирует и напоминает правила игры. Лучше бы уж сразу нахуй послал, честное слово. Было бы не так унизительно, не так завораживающе-медленно захлопывался бы капкан — о, Подводный обожал наблюдать, как капкан захлопывается, как очередная сотня-тысяча-сотня тысяч людей преисполняются и выражают желание благоговейно нести его на руках, отдавая свой справедливый демократический голос за то, что нужно Хоумлендеру. Боже, храни Америку, и народ Её, и символ Её, и заводы по производству оружия, и Пентагон, и демократию. Боже, храни Справедливость — мнение Хоумлендера — и Правосудие — его красные лазеры. Боже, помоги Подводному никогда не уходить из зала для совещаний. Хоумлендер жесток, и Подводный знает, как никто другой знает, что лучше не будить спящего монстра, что в гневе их лидер способен на такое, что волосы встают дыбом, — но когда Хоумлендер впадает в холодное, белое бешенство, Подводного затапливает горячей тёмной волной, это всегда случается как цунами — всегда внезапно, неотвратимо, разрушительно и всегда приятно до помутнения рассудка. Взбешённый Хоумлендер кажется убийственно спокойным — а потом вырезает целые батальоны или рушит жизнь самым неуязвимым личным врагам, нажав на пару кнопок. Подводный обливается холодным потом и смотрит, смотрит, смотрит, питается, упивается им. В одной из самых горячих его фантазий Хоумлендер обращает свой гнев на него — однажды из-за этого он не спал ночь, использовал целый тюбик крема для рук, который спонсоры прислали на рекламу, и заляпал все простыни. В одной из самых горячих его фантазий Хоумлендер сражается с ним врукопашную, потому что Подводный попался ему под горячую руку, сражается яростно, беспощадно, контактно, заламывает руки и вжимает в себя, а потом разворачивает лицом, и радужка загорается грязно-красным. На этом моменте Подводный обычно кончает, а Хоумлендер в голове — целует его, крепко и нежно. Хоумлендер в реальности крепко и нежно оглаживает Подводному плечи, нежно — на этот раз, на этот раз слишком нежно. На этот раз он даже изредка мажет кожей перчаток по оголённой шее. Хоумлендер никогда не снимает перчаток — даже тогда, когда, выебав Подводного в рот, он медленно, наслаждаясь моментом и любуясь белёсыми следами, проводит пальцем по его губам, а потом легко, в пару движений додрачивает ему рукой. Хоумлендер не изверг какой-нибудь, чтобы оставлять товарища по оружию без ответной услуги. Мужская солидарность превыше всего. (На самом деле, Подводному кажется, что Хоумлендеру просто нравится чувствовать под своими пальцами, насколько сильно его хотят, и какую власть он имеет. Самого его существования хватает, чтобы Подводного крыло — и он в праве пользоваться этим так, как ему вздумается. Подводный прикрывает глаза и по мановению рук Хоумлендера насаживается ртом на член, с упоением вылизывает и толкается языком — ему действительно нравится. Это льстит и делает приятно где-то внутри, а он не идиот, чтобы отказываться от приятного.) Хоумлендер стоит за спинкой кресла, с силой массирует Подводному плечи и говорит куда-то в самое основание мозга, что он размяк и позволил себя обставить наивной дуре, что он — герой и способен на лучшее, что в придачу к жабрам неплохо бы ему обзавестись ещё и рыбьим чутьём, что Семёрка не терпит глупых провалов и что Хоумлендер готов курировать его лично, если сам Подводный не справляется. Что у Семёрки и так проблемы: Прозрачный убит какими-то безымянными ублюдками, Эй-Трейн прочно сидит на компаунде V и на собственном комплексе превосходства и имеет все шансы умереть от передоза, как обычная нищая шваль, Королева Мейв начала слишком много думать, Старлайт в одиночку создала слишком много неприятностей, которые преодолевать теперь остаётся только грязными методами, а что на уме у Блэк Нуара лучше вообще не гадать. Подводный слушает, соглашается и уплывает ещё быстрее, чем обычно, и жалеет, что Хоумлендер не умеет читать мысли, потому что он желал бы пустить его в свою голову, выложить перед ним всё, каждую бесстыдную мысль, каждый мокрый сон, и чтобы тот перебирал их, внимательно рассматривал и выставлял на суд. Впрочем, отчасти так оно и есть: Хоумлендер, конечно, не читает мысли — но он читает тела, и тело Подводного для него — открытая книга. Хоумлендер всегда знает, когда у того подскакивает пульс, давление пробивает планку в 150/100, дыхание становится поверхностным и рваным, как перед оргазмом, а кровь вместо жабр и мозга стекает в член, делая пошлый облегающий костюмчик ещё более пошлым и облегающим. Хоумлендер намеренно ухудшает ситуацию, буравя Подводного таким тяжёлым, душным взглядом, что чужое возбуждение становится очевидным для всех и не остаётся ни единого сомнения: он всё видит и всё знает. Подводный утыкает глаза в разводы воды под стеклянной столешницей и мечтает поскорее запереться в кабинке туалета, желательно — в своих апартаментах, подальше от глаз Прозрачного. От глаз Хоумлендера всё равно никуда не деться, он настигнет везде, он видит сквозь стены и, кажется, даже сквозь одежду, его взгляд пронзительнее и смертоноснее красных лазеров — иногда Подводный думает, что лучше бы уж его раз и навсегда испепелили ко всем чертям, чем сгорать каждый раз, на каждой совместной миссии, на каждом собрании, и сгорать каждый раз, дроча в своей комнате и представляя, что Хоумлендер стоит за стенкой и наблюдает. Подводный обнажён и выставлен напоказ, на него смотрят, его жаждут, и от этого так стыдно и так хорошо — так стыдно и так хорошо быть единственной слабостью лучшего героя лучшей страны. У них у всех есть свои слабости, у Подводного их, наверное, сотня: суперсилы всегда достаются с побочными эффектами; но только у Хоумлендера, кажется, не было ни одной. Против него использовали всё оружие мира, его пугали, соблазняли и шантажировали — он оставался твёрд и незыблем, как Конституция. Но Хоумлендер проводит пальцами Подводному за ухом, ласкает, как кота, это резко контрастирует с ласковой угрозой в голосе, и Подводный понимает, что то, что между ними — личное. Другое. Это не те странные отношения с Мэдлин, которая ему и любовница, и начальница, и мать, это не бессмысленная, выхолощенная и от начала и до конца искусственная привязанность к Королеве Мэйв, и не взбалмошная, своенравная история с Ребеккой, которую он просто захотел — и получил. Нет, когда Хоумлендер обходит его кресло, встаёт перед ним во весь рост и, придерживая за затылок, позволяет прикоснуться к самой болезненной, самой вожделенной награде — позволяет расстегнуть ртом потайную застежку на уровне паха — от предвкушения горько покалывает под языком, и Подводный понимает, что действительно стал его слабостью, единственной прорехой в его сияющей броне, его единственным незащищённым местом. Он клянётся себе и всему Мирозданию, что будет нести это звание со всей честью — с той её частью, которую он ещё не успел растерять. Подводный не может найти в Хоумлендере ничего, что не било бы наотмашь по его чувству прекрасного или по немногим оставшимся в наличии моральным принципам — но когда Хоумлендер направляет его, пока он неспешно, обстоятельно начинает вылизывать его член, когда Хоумлендер стонет, тихо и неожиданно высоко, когда Хоумлендер дёргано подаётся вперёд, не в силах совладать с собственным возбуждением, Подводный не может представить, что когда-нибудь желал хоть чего-то другого. Он давно успел заметить, что Хоумлендеру важны не столько собственные тактильные ощущения, сколько то, что чувствует партнёр: как относится к нему, что говорит, насколько охотно отдаётся. От каждого ему нужно разное: покорность, страх, обожание. От Подводного ему нужна преданность, и Подводный готов дать ему. Преданность — в том числе. Чёрт возьми, когда Хоумлендер трётся членом о его язык, проводит пальцами у него за ухом и гладит под челюстью, Подводный чувствует, что готов валяться у того в ногах, умоляя сделать с ним всё, что он захочет, и готов выполнять любой его приказ. Подводный поднимает глаза и видит, как Хоумлендера едва-едва заметно ведёт от их зрительного контакта. Он не выдерживает этого и опускает веки, только ещё старательнее пропуская в горло и чуть касаясь кончиками пальцев чужих бёдер для равновесия. Хоумлендер сбивается с ритма и сладко вздрагивает — Подводного шарашит дофамином по всем рецепторам, но Хоумлендер неожиданно не прижимает его к себе, как делал десятки раз до этого, а, наоборот, неспешно отстраняется и тянет его наверх, подталкивая за затылок и плечи. Подводный, послушный его рукам, поднимается на ноги и распахивает ресницы в недоумении. Глаза у него остекленевшие и будто пьяные, на щеках горячий румянец, а губы припухшие и против его воли бесстыдно блестят. Хоумлендер смотрит так, словно пытается на его лице отыскать подтверждение какой-то своей идеи, и Подводный настолько загипнотизирован этим взглядом, что всё произошедшее после этого замечает уже постфактум. Когда он вдруг чувствует, что его член наконец освобождён из давящего костюма и касается члена Хоумлендера, который отдрачивает им обоим — отдрачивает голой рукой без перчатки — у Подводного в голове как будто загорается красная лампочка. Кожа Хоумлендера горячая, сухая и выхоленная, ладонь сильная и широкая, с длинным пальцами. Вторая ладонь, тоже без перчатки, перебирает волосы у Подводного на голове, и смотрит он, чуть запрокинув наверх лицо и закусив губу, смотрит цепко и внимательно. Хоумлендер трогает его, блядский боже, трогает последнего из Семёрки, шута, безвредного неудачника, про которого только ленивый не зубоскалил, что он трахается с дельфинами — одного осознания этого хватает, чтобы он задохнулся, а ноги стало сводить судорогами, как у какой-нибудь девки. Он обречённо и отчаянно толкается в восхитительно узкое кольцо пальцев, скользит своим членом по члену Хоумлендера сначала в противофазе, а потом и вовсе беспорядочно, и стонет, стонет, тонко скулит на одной ноте, с постыдной несдержанностью дрожа и притираясь. Хоумлендер ловит его на гребне оргазма и рычит ему в губы, кажется, подпуская в голос инфразвуковых частот, которые используют, чтобы вызывать у людей неподконтрольную панику: — Подводный. На чьей ты стороне, Подводный? Своё заполошное, бесконечно преданное и благодарное "На твоей, на твоей, Хоумлендер, Господи, на твоей!" он шепчет уже в поцелуй, медленный и властный, точно такой, как он представлял себе сотни раз, и даже лучше — на самом деле, настолько лучше, что он почти отключается и обвисает в руках Хоумлендера ослабевшей затраханной игрушкой. Подводный уже знает, что он — не игрушка: понимает это тогда, когда снова обнаруживает себя на кресле, приведённым в относительный порядок (по крайней мере, без обнажённого члена и следов спермы на костюме), пока сам Хоумлендер опирается задницей на стол напротив него, сложив руки на груди. — Слушай меня, Подводный. Слушай внимательно. Завтра вечером мне придётся срочно навестить нашу дорогую Мэдлин. Там возникнет одна небольшая проблема, с которой я разберусь, и после этого, — он берёт паузу, чтобы убедиться, что Подводный не пропустит ни единого слова, — после этого ты будешь ждать меня в нашем главном офисе. Около лифта на 82 этаж. Ты будешь полностью готов, и у тебя будет с собой всё оружие, которое найдётся в твоём, без сомнения, обширном арсенале; и все твои супергеройские фокусы. Хоть крабов своих бери, мне всё равно. И ты сделаешь то, что я скажу, потому что это будет необходимо для Америки, для Семёрки и для нас с тобой в частности. Ты понял меня, Подводный? Подводный всё слышал, понял всё (на самом деле, даже больше, чем всё) и всё запомнил, но в голове сладостными фанфарами звенело одно только "для нас с тобой". Он готов, и он будет готов завтра. Он сделает всё, что ему прикажут. Для Америки. Для Семёрки. Для Хоумлендера. Для них с Хоумлендером.