Туман

В их первую встречу террасы Пардис Дхяй устилал туман. Поднявшись к ротонде, Сайно не смог разглядеть пруд, где росли нилотпалы, хоть и проходил мимо каких-то пару минут назад. Ни изукрашенные барельефами стены теплиц, ни русло реки в низине, ни холмы, что отделяли оранжереи Пардис Дхяй от Священного Древа и Академии, не проглядывались сквозь густую молочно-белую пелену, то вздымавшуюся буграми, причудливо клубясь над брусчаткой, то покладисто стелившуюся по мокрой траве. Только исполинские деревья чащи Апам пробивали туманный купол и тянулись чернеющими столпами к самой вершине безрадостного серого неба. — Для меня на этом небе... – Сайно сильно зажмурился, отгоняя нахлынувшую тоску. Море Красных Песков осталось далеко позади, но по-настоящему его испытание началось только здесь, за стеной Самиэль. – Для меня на этом небе нет ни солнца, ни звёзд, учитель. Все, что он мог назвать бы родным, дорогим его сердцу, все привычное и знакомое – все это в одночасье стало далёким и недоступным. Ему, божественному сосуду, вершителю судеб, нынешнему воплощению Германубиса должны быть чужды людские слабости. Узы, узы, узы – ими так дорожат люди, добровольно заковывая себя в кандалы и закрывая себе взор, отдаваясь на волю эмоций, эгоистичным порывам сердца, – бессмыслица! Но каждый раз, невольно оглядываясь назад, Сайно чувствовал, как отказ от мирских слабостей едкой болью отдаётся в груди. — Ах, и это меня по-настоящему тревожит, – незнакомый голос заставил Сайно невольно вздрогнуть. – Ни солнца, ни звезд! Для формирования семенных коробочек падисарам нужно много солнечного света и умеренная влажность. А в таких условиях они разве что на корм вьючным якам сгодятся! Что..? Кто выражает беспокойство таким уверенным и деловитым тоном? Сайно нахмурился: зависть должна быть чужда сосуду Германубиса, но все же... Эта неуместная уверенность заставила его обернуться – и куда быстрее, чем он сам того хотел, – чтобы увидеть, кто же потревожил его, когда сердце дало слабину — Эта аномалия, будь она неладна, пустит коту под хвост мое исследование, если туман не рассеется в ближайшие пару дней. – Длинные торчащие уши, как у песчаной лисицы, только черные, с зеленоватым отливом, длинный черный хвост, раскачивавшийся так резко, что то и дело цеплялся за голые колени, нелепая голубая форма школяра, похожая на мантии учёных, встретившихся Сайно в Караван-Рибате. Этот мальчишка из Академии? Его будущий однокашник? «Да что он из себя строит? Исследование? У этого-то коротышки? Что за ребячество! И что он вообще заладил тут? Так увлечен своей ерундой, что даже не заметил, с кем говорит?» – Сайно крутанул на пятке, но не зацепившись ни за что взглядом в этом густом тумане, повернулся обратно и громко окликнул мальчишку. — Эй ты! – грубый тон заставил школяра вздрогнуть и замолчать. Сайно почувствовал удовлетворение. Но пока его было недостаточно. – Ты нелепый, в курсе? Длинные черные уши на мгновение вытянулись, а затем медленно опустились вниз, выдавая растерянность своего хозяина. — Что? *** В тот день чаща Апам утопала в густом молочно-белом тумане. В одной из бесхозных хижин в дуплах деревьев-исполинов они обустроили тайную базу, о которой не знал никто. С тех пор как Тигнари почти поселился в Пардис Дхяй, а Сайно назначили помощником матры, их встречи стали так редки, что с верховными мудрецами им удавалось видеться чаще, чем переброситься хоть парой фраз друг с другом. Но в дебрях чащи, куда не забирались ни учёные Амурты, ни вездесущие матры, ни даже недотепы из гильдии искателей приключений, в крошечном мире за маленькой дверкой дупла они могли ненадолго отбросить все, скрыться от долга, от положения, скрыться, пожалуй, от самой судьбы! Совсем ненадолго, но это лишь прибавляло ценности их общей тайне. Стоило Сайно увидеть знакомую фигуру, сидящую прямо на полу на коленках и сгорбившуюся над кипой пергамента, он тотчас же рухнул подле, в бессилии запустив пальцы в мягкий лоснящийся хвост, и уткнулся носом в бедро Тигнари. Тигнари фыркнул, заелозил на босых ногах и попытался мотнуть хвостом – безуспешно – у сосуда Германубиса мертвая хватка. Он почувствовал, как Сайно лишь еще ближе прильнул к его бедру, заставив пальцы рук и ног сжаться, а плечи дрогнуть. Тигнари отложил перо и опустил ладонь на голову Сайно, нежно проведя ей по пепельным волосам. Он готовился услышать то, что навсегда изменит их жизни: ему было известно, какие новости принес Сайно. Тигнари оставалось только закусить губу и ждать. — Сын Раджа покончил с собой. — Вот как, – Тигнари запрокинул голову и уставился на тусклый фонарь под потолком: его глаза защипало, но он не мог позволить себе дать слабину. – Мне очень жаль. Как ты себя чувствуешь? Ответ прозвучал не сразу. — Паршиво. В хижине повисла тишина. Одинокий мотылек вился под фонарем, обивая крыльями мутные стекляшки незатейливых витражей. В этот момент Тигнари больше всего на свете хотелось сказать хоть что-то, пусть даже самый нелепый каламбур, только бы прервать это невыносимое молчание. Он прикрыл глаза и, набрав в легкие побольше воздуха, решился заговорить. — Ха-а! – вырвалось вместо слов. Сайно шумно выдохнул прямо в его хвост. За волной горячего воздуха побежали мурашки, отозвавшись в ногах и кончиках ушей. – С-Сайно, чтоб тебя! — Нари, – заговорил Сайно, все еще зарывшись носом в мех. – Ты же знаешь, какой он, мой долг. Как матры и как сосуда божества, что вершит судьбы. Отречься от всего во имя истины. Посвятить себя справедливости. Предавать суду строго и беспристрастно. Это моя судьба. Я родился с ней, с ней я однажды покину этот свет. Тигнари дрогнул. Он будто участвовал в пьесе, сценарий которой выучил от корки до корки. Сайно как никто знает о своем долге, но в глубине души... Он не сможет выдержать испытание, выпавшее на долю Раджа. Тигнари это прекрасно понимал. Защитить его сердце ценой своего – такое решение принял Тигнари. Он опустил голову: все бестолку, он не смог сдержать слез. — Я... Я знаю. — Но знаешь, Нари, когда придет час суда, я не хочу, чтобы вес моей души составляли одни сожаления. Сайно поднялся, протянув руку к лицу Тигнари, и коснулся скрытой за волосами щеки. Горячей. И влажной. — Нари, послушай. Я понял, что больше всего на свете не хочу, чтобы ты стал моим сожалением. Уж лучше Германубис порвет мою душу в клочья, но я не отпущу тебя. Никогда. — Я думал, ты оставишь меня. Я не знал, я... Совсем не знал, о чём ты думаешь, – Тигнари поднял голову и посмотрел на Сайно. Щеки залились краской, а в глазах дрожали слезинки. Он хлюпнул наморщенным носом. – Мне так стыдно. Сайно замер, уставившись на заплаканное лицо, пытаясь понять, видел ли он когда-нибудь эту сторону своего самого близкого человека. Прожить жизнь без сожалений. Путь, который он избрал сам, начался с этого выражения лица. Он поджал губы, упрямо растянувшиеся в улыбке. — Ты сейчас такой нелепый, Нари. *** — Еще десять минут за этой книгой, и ночь ты будешь проводить в компании вьючных яков! — Я хочу закончить вычитку главы, ещё буквально полчасика и... — Ужин. Стынет. Сайно резко выпрямился и хлопнул ладонью рукопись. В штабе лесного дозора было тихо. После раскрытия преступлений мудрецов Академии в городе Сумеру жить стало куда веселее. Литература о культурных обычаях и праздниках тут же заполнила столы читальных залов: народу хотелось наверстать упущенное. Оно и к лучшему. Чем больше людей стекается на праздничные вакханалии в город, тем меньше недотеп рейнджерам придётся выискивать в лесной чаще и выхаживать в лагере. Сайно тоже радовал подобный расклад. Работать в Гандхарве в тишине ему нравилось куда больше, чем в улье Священного Древа. Был и ещё один весомый аргумент. — Разве ты не должен был выходить в патруль? – спросил Сайно, все еще недовольный, что его раньше времени оттащили от готовящегося к изданию обновлённого протокола для матр. Он нарочно щедро посыпал грибное рагу порошком харра, видя, как Тигнари отгораживает руками свою тарелку от пряной взвеси. — За окном туман что молоко. Неужели ты не заметил? Ах, неважно. В такую погоду ты сам скорее потеряешься, чем найдешь кого-то. Так что патруль выйдет, как только прояснится. Сайно хмыкнул и глянул в окно. И правда, Гандхарва утопала в тумане. С детства Сайно привык, будь то песчаная буря или туман, ты становишься связан ожиданием и бездействием, а бездействие пробуждает тоску и смятение. С каких же пор он полюбил этот туман? Сайно посмотрел на Тигнари и улыбнулся. — Я смотрю тебе весело? – фыркнул Тигнари. Мимолетная улыбка не ускользнула от его глаз. — Сейчас же положи приправу на место и ешь! Твое поведение... Ты нелепый! — Я тебя люблю. — Ешь. — Хорошо. С тех пор, как встретил в нем тебя.