Гидрометцентры не врут

***

Вдалеке гремит только во второй раз, а Рин уже во всеоружии — стоит лицом против ветра и перебрасывает автоматический зонтик из руки в руку, недоверчиво оглядывая ползущие по небу тучи. Сезон дождей — уж точно не самое подходящее время для длительных прогулок, и Саэ, чёрт возьми, талдычил ему об этом весь вчерашний день. Естественно, Рин не послушал. Саэ вздыхает. Бросает взгляд поверх выбившихся прядей на чужой макушке. Бетонные малоэтажки, напрочь оплетённые проводами-нитками, постепенно зеленеют, точно цветущая ряска. Ещё одна цветущая ряска — на этот раз под медными ресницами Саэ, глядит на них с немым укором. — Рин, сейчас вольёт, — с заметным предупреждением в голосе сообщает он, и сразу же достаёт мобильный. На заглавном экране как нельзя кстати высвечивается прогноз погоды. Удручающий прогноз. Пальцы обвивают чехол понадёжнее, словно его может выбить из рук порывом ветра. Вряд ли такое действительно может случиться на узкой улице, со всех сторон окружённой жилыми массивами, но всё же лучше перебдеть, чем недобдеть. Саэ пролистывает график осадков на ближайшие пару часов и серьёзно хмурится. Рин перестаёт терроризировать зонт и молча обходит брата сзади. Шмыгает носом, привлекая внимание, давит подбородком над ключицей — и в кого такой высокий растёт, зараза? — и заглядывает в телефон. — Что там? Тёплое, влажное дыхание — в разы более спёртое, чем пронизанный смогом токийский воздух, — оседает на тонкой шее. Сердце пропускает удар, Саэ машинально напрягается, совсем немного поворачивая голову на голос. — Плохой прогноз, как я и говорил, — строго отчеканивает он, пересекаясь с Рином взглядами. Последний якобы невинно хлопает глазами, но с Саэ такие манипуляции не катят. Ладно. Разве что, совсем чуть-чуть. — Прямо очень плохой? — с небольшой задержкой вопрошает Рин, опуская зрачки чуть ниже переносицы. По крови бежит какое-то странное, нестерпимо зудящее чувство, и Саэ чисто по наитию повторяет чужое действие. Во рту становится непривычно сухо — губы у Рина визуально мягкие, но потрескавшиеся. Насколько потрескавшиеся? Кадык робко поднимается вверх вместе с одним единственным словом. — Очень. Рин щурится, елозит подбородком поверх тонкой ткани. Саэ чувствует его кости своими, и мизерное расстояние между ними предоставляется ему наэлектризованным статикой. Двинешься ближе на сантиметр — отшатнёшься на двести. — Саэ, — зовёт Рин, задевая грубую кожу на локте пальцами. Прикосновение едва заметное, и всё же обжигает. Почему-то не только на руке. На щеках тоже. Саэ понимает — под его медной макушкой творится какая-то сумятица. — Рин, знаешь… — перекинув взгляд к порожку ближайшего комбини, начинает он. И теряется. Что Рин должен знать? Ухо обдаёт вопросительным мычанием. Судя по ощущениям на коже — вниз от хребта к загривку, мурашками по внутренней стороне бёдер, — Рин всё ещё смотрит. Смотрит совсем не туда, куда положено брату. И проблема в том, что Саэ совершенно не хочет его отталкивать. Вместо этого он закусывает губу, перехватывая мобильный обеими руками, и шумно пыхает носом. — Не мог бы ты?.. Договорить не успевается — мимо со скрежетом проезжает машина. Чертыхнувшись у себя в мыслях, Саэ хмурится и провожает её помрачневшним взглядом. Рин, в свою очередь, отстраняется и становится напротив, заслоняя собой обзор. Открыто опускает хищный взгляд на губы, накручивает верёвочку от зонтика на запястье и неловко перекатывается с носков на пятки. Грохочет уже значительно ближе. Совсем скоро будет ливень. Саэ зачёсывает волосы, одёргивает воротник футболки. Как-то душно и тесно. Непонятно, по какой из двух причин. — Так какие у нас теперь планы? — вдруг спрашивает Рин, поддевая липучку на чехле от зонта лишёнными загара пальцами. За приземистыми малоэтажками воет полицейская сирена. Плотные тучи ложатся на громоотводы. Где-то наверху заблаговременно закрывают окно. Судя по всему, счёт и вправду идёт на минуты, поэтому Саэ, напоследок окинув Рина более осмысленным взглядом, вновь обращается к смартфону. Надо домой, но сердце колотися так быстро и отрывисто, что Саэ хочется, чтобы Токио пал под натиском урагана. Лишь бы этого грохота в грудине никто — читать как «Рин», — не смог услышать. — Во-первых, — отвлечённо принимается перечислять Саэ, медленно перелистывая список приложений в поисках нужного, — взять за правило не пытаться доехать до твоего несчастного зоопарка. Я понимаю, что тебе позарез нужны совы, но они никуда не денутся. Рин участливо угукает, под бегающий палец Саэ попадает иконка Токио Сабвей. Он согласно моргает самому себе — это именно то, что нужно, — открывает приложение, делает юркий шаг в сторону и на секунду поднимает глаза. — …Во-вторых, пойти до станции метро, пока нас не смыло в чёртов океан. — В-третьих? — не унимается Рин, становясь плечом к плечу. Позади них двоих грозно звякает колокольчик велосипеда. Пальцы Саэ клешнями цепляются за чужое запястье и рывком оттаскивают Рина к поросшему плющом забору. Кожа в обхвате ладони такая мягкая и тёплая, что отпускать не хочется. Шальная мысль прошибает Саэ штырём между ребрами и вытесняет из сознания всё прочее. Он клонит потяжелевшую голову к земле, прикрываясь пушистыми медными прядями. Вздыхает. Легко проводит подушечками по тонким волоскам на предплечье Рина. Якобы случайно. Якобы просто так, по касательной, чисто по инерции или ещё как-нибудь — Саэ чувствует, как на голосовых связках налипают десятки синонимичных оправданий, но отдёргивает руку и сглатывает их обратно, прочищая горло. Так. Тихо. Спокойно. Всё в порядке. Или не совсем — боковое зрение чётко улавливает момент, когда Рин касается того самого участка кожи. Как-то завороженно. В груди опять ёкает, и Саэ, внимательно следящий за каждым чужим телодвижением из-под стекающих по щекам волос, резко шаркает подошвами кроссовок по асфальту. — …В-третьих, нам нельзя болеть, потому что не знаю, как ты, а я не собираюсь пропускать тренировки, — небрежно бросает он к предыдущей теме, более открыто косясь на своего нерадивого младшего брата. Завуалированный упрёк остаётся без внимания — Рин теснится к нему взглядом и меланхолично улыбается. Саэ кривится. Не из-за того, что настолько ворчливый или брюзгливый, нет. На это есть другая причина. Более веская. Саэ не допускает её до своего сбрендившего мозга, и отворачивается от Рина напрочь — глаза мозолит, да ещё и сердце не на месте, — и спешно зажимает рот. Именно в этот момент на его курносый нос приземляется первая капля. Саэ удивлённо смахивает её пальцами. Сзади щёлкает зонт. — О, начинается, — весело комментирует Рин. Небосовод опускается настолько низко, что Саэ чудится, будто его вскоре расплющит от резко возросшего атмосферного — атмосферного же? — давления. Он вбивает название станции в поисковик так торопливо, как только может, приближает карту пальцами, и наконец-то заходит под предоставленное ему укрытие. У Рина на уме одно «начинается». У Саэ, боящегося прижаться к нему плечом, рукой — да даже кончиком своего грёбанного мизинца, — совершенно другое.

***

Медную макушку форсирует слабый ветер. Саэ чувствует его всеми пятью чувствами — глазами в качающейся листве, топкой землёй на языке, воем далёких сирен через навострённые уши, запахом озона и прибитой к земле пыли, в носоглотке, духотой по бледной коже. Жопой, в конце концов, но это скорее о шестом, о чём-то интуитивном, о подсознательном. О предчувствии, например. Кулаки сжимаются и разжимаются, качая несуществующий эспандер. Саэ ведёт плечом, по которому с переменным успехом льются потоки воды. Спрятать себя под зонт не получается. Нет, это, естественно, вполне возможно устроить. Возможно в одном лишь случае — если прижаться к Рину вплотную. Чёртово лето. Чёртов сезон дождей. Чёртов Рин. Честно говоря, Саэ бы ни за что не поехал сюда по доброй воле. Положа руку на сердце, ни за что. Не в такую пасмурную погоду. И уж точно не в свой выходной — когда нет ни тренировок на поле, ни копаний в самоучителях по иностранным языкам, ни пробежек, — циклично выпадающий на каждую субботу. Чтобы понять мотивы, которыми руководствовался Саэ, давая добро на внешатную поездку, достаточно повернуть голову чуть левее и натолкнуться на блестящие не пойми от чего глаза его младшего брата. Саэ обнимает себя одной рукой, вновь уклоняясь от капель дождя, срывающихся с обтянутых тканью спиц. Рин пододвигается ближе к краю зонта, освобождая место. Саэ не реагирует — опасается. Частично. Больше — думает, связывая цепочку событий воедино. Да, дело не в нём. Не в его нежданно-негаданном желании помотаться туда-сюда-обратно. Обычно Саэ не берётся за какую-либо задачу просто так. — Если хочешь, я могу пойти без зонта, — расплывчато бормочет Рин, но, едва завидев приподнятую рыжую бровь, исправляется: — В смысле, у тебя плечо мокнет. А я не заболею. В общем, да, дело в Рине. В Рине, который не взял с собой в дорогу ни второй зонтик, ни дождевик, не прислушавшись к указаниям старшего — и куда более эрудированного! — брата. — …Заболеешь, не неси чепухи, — с неловким запозданием откликается Саэ, бросая угрюмый взгляд вниз, к обрывам тротуаров и хилым водоворотам у ливнёвок. Между ними двумя снова повисает тишина. Мнимая, конечно же, потому что по водонепроницаемой ткани, кронам деревьев, козырькам и проводам безостановочно шуршит вода. Дождь даже близко не планирует прекращаться. Нечитаемый взгляд Саэ устремляется далеко вперёд, к мглистым очертаниям далёких небоскрёбов на фоне тёмного неба. Где-то там находится Минато, вроде бы? Им точно не нужно так далеко. Зрачки опускаются к потухшему экрану мобильного. Щёлкнув клавишей блокировки, Саэ сверяется с картой. Сводит брови к переносице. — Поворачивай, — деловито направляет он. Отводит руку, чиркая предплечьем вверх по чужой груди, — мы и так короткий путь пропустили. Рин по всем канонам послушного младшего брата выдаёт своё коронное «Слушаюсь и повинуюсь, господин Саэ Итоши» и меняет курс. Саэ снова обращается проницательными глазами в дождь, принимаясь слушать голос улиц. Справа грохочет водосточная труба, слева проезжают машины, рассекающие растущие на асфальте лужи, впереди балакают такие же бедствующие — ну, может, чуть меньше, чем он сейчас — прохожие. Саэ во всей этой круговерти располагается где-то посередине. На распутье. В эпицентре. Глубоко в себе и не в себе одновременно. Над его макушкой тарабанит так, будто какой-то полоумный идиот там, наверху, взял микрофон по приколу, записал, как лопаются пузырьки в стакане с газировкой, и с расчётом на искромётный успех поставил это дерьмо на репит. По крайней мере, Саэ всеми возможными способами старается размышлять о способах существования идиотов вовне, никак не пересекаясь с их точной параллелью, идущей с ним нога в ногу. Под кроссовками хлюпает очередная досадно-глубокая лужа, Рин в очередной раз встряхивает промокшей сеткой и неопределённо вздыхает. — Я на тебя не попал? — обеспокоенно спрашивает он и, опережая Саэ, отвечает сам: — Не, не попал. Остаётся только сердито крякнуть, поскольку неподдельное беспокойство в тихих интонациях Рина и вот этот необычный румянец на мочках ушей никак не коррелирует с его яростью на матчах, где они неизменно рисуются сыгравшимся тандемом. И это при том условии, что Рин практически не заинтересован в футболе. В рисовании — да, в английском, чтобы смотреть сериалы вместе — определённо, в пробежках, походах в кино, кафе и за мороженым — безусловно. Футбол ему совсем не нужен. Кроме игр с Саэ. Сложный пазл потихоньку обретает целостность — деталька за деталькой, ряд к ряду, — но непослушное подсознание Саэ плюёт на важность данной аналитики и методично разбирает его обратно. В конечном итоге остаётся всё то же расплывчатое «Рин непонятный», и за эту проплешину в познаниях наверняка придётся заплатить двойную цену. Раскаты грома раздаются гораздо ближе, на секунду заглушая гул над Токио. Под кожу пробивается хаотичный стук. Без причины. Берёт и пробивается. Саэ сдавленно молчит, вновь вычленяя подозрительные детали в чужом поведении. Допустим, вот Рин снова скашивает глаза вправо и вниз, пропахивая зрачками гусиную кожу на бесцельно болтающейся руке. Затем наминает губы. Затем обхватывает рукоять так, словно может её уронить. И Саэ, краем глаза глядящий на его побелевшие костяшки, едва ли не прорезающие кожу, на все сто уверен, что у Рина не затекли руки. Он просто сам по себе такой. Какой-то немного… — Саэ. Саэ резко тормозит, разбирая в интонации Рина что-то. Всего три звука, три несчастных звука из этих посиневших губ, но мышцы сковывает немым ожиданием. Медный волос развевается по ветру, Саэ беззвучно втягивает стынущий воздух, окидывая Рина испытующим взглядом из-под веера ресниц. — Что такое? Длинные пальцы оплетают резиновую рукоять. Рин встряхивает чёлкой, подминает нижнюю губу под верхнюю. Его блестящие зрачки скользят по шее, костяному кулону в ямке между ключицами, мокрому плечу, браслетам на правой. Секунда — и его указательный цепляется за одну из резинок. Интуиция — лучшая подруга Саэ, но разгадывать замыслы Рина за мгновения до их воплощения не хочется. В спину толкает ветер, дождь осыпается на плащовку шрапнелью. Рин стоит, неловко взяв Саэ за руку, и лихорадочно натирает мокрую кожу под браслетом большим пальцем. То бледнеет, то краснеет. Дышит так, словно сейчас сломается. Окантовка вокруг его расширенного зрачка сверкает, растущий вширь омут поглощает её, когда Рин снова глядит чуть ниже носа. — Саэ, — ещё раз выдыхает он, стирая воду с предплечья. Ладонь складывается лодочкой и поддевает локоть. Влажная, нерешительная, но тёплая. Сердце трещит по швам. Отдаёт в бёдра и кончики пальцев. Тело неминуемо слабеет, и Саэ уже знает, что это значит. Для Рина. Для него самого. Для них двоих. Он подходит вплотную, несильно пихает Рина в грудь, отталкивая в сторону ближайшего переулка. Здесь никто не увидит, как широкий зонтик кренится вбок, тёмные ресницы мелко потряхивает, а медные — жалят чужую скулу. Здесь они вдвоём. Рин, нерешительный придурок, всхрапывает приоткрым ртом, судорожно хватаясь за острое плечо. Сжимает кости с такой силой, словно боится свалиться без сознания. Зонт звякает о стылый гудрон, дождь безжалостно обрушивается на них двоих, припечатывая волосы к макушкам. Саэ плевать, пока он твёрдо ведёт кончиком носа от кипяточной мочки к щеке. На периферии дрожит чужая грудь — Рин загнанно, часто дышит, перетекая хваткими пальцами к затылку. Ками-сама, у него такие холодные и жёсткие губы. Саэ крепко прижимается к ним своими, ловит ушами резкое мычание, и чувствует, как сжимаются пальцы в его медных прядях. В округлившихся глазах Рина — персональная буря. Только для Саэ. Только из-за Саэ. Поначалу стушевавшийся, Рин неумело шевелит ртом, обмякает и приопускает веки, выгибая шею навстречу. И это так хорошо, волнительно и почему-то правильно, несмотря на ручьи воды по щекам, что Саэ долго-долго выдыхает — в лёгких тесно, — и обнимает его щёки ладонями, призывно приоткрывая рот. Взгляд Рина искрится и плывёт, как при лихорадке под сорок. Он прерывисто скользит рукой по макушке, ероша медный волос, срывается к мочке и прихватывает её пальцами. Саэ не знает, что делать, когда так приятно. Когда его трогают, когда губы Рина такие податливые, шершавые и холодные, а рвущееся из них дыхание настолько горячее. Он не знает, но действует по наитию. По тому, что просит размякший мозг и твердеющее тело. Сначала это верхняя. Затем нижняя. Кончиком языка по десне, по внутренней стороне верхней. Рин пытается поймать ритм, жмурится и гортанно урчит. И ах, чёрт возьми, как же этого мало. Саэ жмётся почти вплотную. Носом, грудью, бёдрами. Ему правда мало, и чужие щёки так приятно горят, что хочется соприкасаться кожа к коже, чтобы почувствовать полностью. На пояснице теплеет — Рин целомудренно укладывает туда свою ладонь и отрывается от губ, утыкаясь ледяным носом в шею. Его пальцы непроизвольно сжимают кожу через волокна ткани, сдвигаясь к боку. С любопытством и осторожностью проскальзывают по грубой талии. Мнут там. Трогают здесь. Саэ выгибается под ними топкой глиной, осязая каждую подушечку сквозь футболку. — Саэ, я… просто прости, — сглотнув, просевшим голосом извиняется Рин. — Просто это ты. Признание такое завуалированное и отчаянное, что Саэ хочется заскулить. Издать какой-нибудь звук. Но вместо этого он прячет макушку Рина предплечьями, слышит облегчённый вздох, и сразу чувствует неловкое, но более уверенное касание под челюстью. Ткань их футболок окончательно пропитывается влагой, и по-хорошему стоило бы побеспокоиться за телефон и ранее упомянутую простуду, но Саэ слишком горячо от того, что широкая ладонь лихо обжигает его кожу вдоль позвоночника. Рин ведёт ею вниз, голодно кружит пальцами у пояса шорт — потому что ему очевидно очень хочется, — и снова чмокает шею, теперь крепче, настойчивее. Он нетерпелив — Саэ чувствует натяжение в плечах и под ширинкой, и слышит сорванное дыхание, — но всё же делает паузу, ожидая разрешения. Ответом служит рваный вдох — Саэ в ауте, ему критически не хватает ни слов, ни воздуха, но он однозначно не против. И иначе, кажется, невозможно — эти руки все его, а эти губы безумно прохладные, шершавые и податливые. Они прижимаются к нему ещё раз. Следуют рваным пунктиром к изгибу шеи вместе с трепещущими ресницами и тяжёлыми от воды волосами. Рин отодвигает носом ворот, ныряет лицом в ямку над ключицей. Горячо, с предвкушением выдыхает, проводит кончиками пальцев вдоль кармана на бедре. Обхватывает кожу у кромки шорт, поддевает ткань костяшками, рывком пробирается глубже. У Рина очень тяжёлое дыхание и крайне жадные руки. Возможно, это неправильно, но Саэ бережно обнимает опущенную шею, бросает мутный взгляд в свинцовое небо и думает, что прижавшегося к нему Рина чертовски много и в то же время мучительно мало. Думает, что гидрометцентры не врут. Думает, что они обязаны продолжить дома.