Биба и Боба

Сколько Чонгук себя помнит, Тэхёну всегда всё сходило с рук. Вот он присаживается своей детской задницей в песочнице на куличик, и девочка, что корпела над ним добрые тридцать секунд, тут же поднимает вой, мамочки слетаются на вопли, и следующее, что Чонгук слышит уже: «Гуки, ты зачем это сделал? Сейчас же извинись». А Тэхён… а Тэхён что? А Тэхён ничего, задницу от песка отряхнул, глазами удивлённо поморгал и уже строит новый куличик хнычущей девочке, извиняясь за сломанный. Его, к слову, слышат и уже ругают, мол, ты чего, нельзя извиняться за других, Чонгук же виноват. Чонгук вообще всегда виноват, а Тэхён просто улыбается растерянно и виновато да головой качает. И причина такой ярой нелюбви Чонгука к Тэхёну вовсе не в сломанных куличиках и этом ужасном инциденте в песочнице. Просто Тэхёну всё всегда сходит с рук. Это данность. Факт. Аксиома, возведённая в квадрат. Тэхён может спать на паре, даже похрапывать, не прикрываясь учебником, но на сессии упрёк почему-то полетит Чонгуку: «А не надо было, молодой человек, спать на моих лекциях». Тэхён может сколько угодно курить за гаражами у школы, но запах учуют только на Чонгуке и понесётся: «Ты что, куришь? В смысле Тэхён? Не ври мне, я же чувствую, как от тебя несёт». Тэхён может тысячу раз залезть на то самое дерево в садике за шишкой, но спалят только Чонгука: «А я-то думаю, кто все ветки переломал!». А Чонгук-то на парах не спал, и за гаражами не курил, и ветки не ломал, просто если рядом с ним Тэхён, то последнему всё сойдёт с рук. Но кому-то же должно достаться? Вот поэтому у Чонгука на голове сплошные шишки и недоверие ко всему миру, который ведётся на одни только голубые глазки и светлые кудри, вьющиеся у лица. Тэхён всегда всех, видимо, так и сражал. Буквально наповал одним взглядом. Взгляд этот — до сих пор кривится, вспоминая восторженные вопли одноклассниц — чистейшее небо, вся невинность этого мира, сплошное целомудрие и мудрость. Да чего только в этой лазури не намешано, Тэхёну там чуть ли не подвиги приписывают: — А я слышал, он вчера девочку из реки вытащил, представляешь? — Да? А на той неделе вроде старушку успел за руку из-под колёс машины выдернуть. Только Чонгук знает, что девочка в речке оказалась, потому что Тэхён решил, что гулять весной по таящему льду жесть как прикольно, а старушкой вовсе был Чимин, и никто его за руку из-под колёс не вытаскивал, а скорее наоборот затаскивал, когда перебегал дорогу на красный. То, что Чонгук их обоих за шкирку потянул обратно, в истории не упоминается. Ну конечно. И кудри эти, ах Аполлон! Нет, вы не понимаете! Настоящий ангел, спустившийся с небес! Их так и хочется вить на палец, вплетать в них цветы, украшать золотом (и нимбом, чего мелочиться-то). Только вот кудри эти не такие уж и кудри, на палец не намотаются, но все вокруг в упор правды не видят, вот и возводят красоту Тэхёна в какие-то нереальные степени, перемножают её друг на друга, и вуаля! Перед нами настоящий принц. Чонгук бы сказал, что это просто белый конь. И даже не в этом кроется истинная причина его такой искренней нелюбви к Тэхёну. Просто они разные. Р-а-з-н-ы-е. Небо и земля, понимаете? Диаметрально противоположные. Тэхён, например, любит сладкое. Он вообще весь такой сахарный, воздушный (оттого, наверное, девочки по нему только и делают, что воздыхают), мечта диабетика. А вот Чонгуку солёное подавай. Им в кино вместе не ходить — подерутся ещё на стадии выбора попкорна. А потом, если не убьют друг друга раньше, то при выборе фильма, ведь Тэхёну — кровь, кишки, пули и страстную любовь под этими пулями подавай, а Чонгук вообще на ужастиках специализируется. Какие пули, когда тут проклятия ведьмы, подкроватные монстры и ожившие куклы? Да и на выборе мест у них точно мнения не сойдутся. Тэхён вот любит сидеть чуть ли не носом к экрану, чтобы, видимо, ослепнуть нафиг, а Чонгук предпочитает вообще конец зала, чтобы пугаться было не так страшно. Еще Тэхён слушает джаз, и, боже, Чонгук клянется, что это для поддержания образа этого вот возвышенного, идеального парня, серьёзно. Он не удивится, если узнает, что по ночам этот долбанутый слушает тюремный рэп или вообще шансон. Тэхён даже одевается по джазовому, понимаете? Всякие рубашечки, пиджачки, брючки, подтяжки даже когда-то на себя напялил и вообще, агрх, выглядит так, будто сошёл с обложки какого-то старомодного журнала, но всё ещё чертовски гармоничен, красив и утончён. Бесит. Чонгук же проще: старый добрый рок, к нему в придачу кожанка, куча проколов по всему лицу (всего лишь-то бровь да губа, но кого это колышет, верно?), татуировки, вьющиеся от пальцев до плеча, берцы и джинсы обычные. Ну ладно, в облипку. Но это всё ещё обычные. Не как у Тэхёна! Они разные абсолютно во всём, и больше всего на свете бесит, когда: — Господи, вы так похожи. Тэхён и Чонгук обмениваются далеко не восторженными взглядами и показательно кривятся. Точнее, кривится Чонгук, а Тэхён только глаза прикрывает, качая головой, и серёжка в его ухе болтается на манер лапки у японской неко — такая стоит в его машине и вечно шатается, шатается, шатается. Так же, как и психика Чонгука стоит ему провести дольше двух минут наедине с Тэхёном. Но это мелочи. Важнее то, что у последнего раздуваются ноздри и губы идут едва заметной дрожью — раздражён, но не показывает. Шифруется, змеюка, образ свой портить не хочет. Но Чонгук-то как никто другой знает, что на самом деле таится под копной светлых волос, в самой черепушке. Он-то в курсе, что это за блики в небесных глазах катаются по радужке. Так вот, в глазах у него вовсе не целомудрие всего мира вкупе с мудростью, добротой, милосердием и всем-всем-всем. Это черти. Они там на вертеле вертели и добродушие, и мудрость, и щедрость, и всё-всё-всё. У них свои пляски, и Чонгук не уверен, что Тэхён вообще умеет этими чертями управлять. А под копной светлых волос, там, в черепушке, видимо, грецкий орех. Сгнивший. Ладно, нет, Чонгук сам не знает, что у Тэхёна в черепушке, и иногда очень хочет туда заглянуть, чтобы узнать, но старается свои мысли не озвучивать, потому что в ответ он всегда слышит: — Так ты в свою загляни, у вас же одни тараканы на двоих. И это не так. Не правда. Нет. Это Тэхён вечно лезет во все неприятности, нет, создает их, генерирует проблемы из воздуха, щёлкает пальцами и смеётся, как злобный гений, пока за его спиной полыхают дома и жопа Чонгука. Чонгук же неприятности не создаёт. Они сами к нему липнут, честное слово. Он не виноват в том, что решил пойти после клуба домой, а по дороге свернул не туда и оказался вообще, блять, в полной заднице за городом с трусами на голове и сотней вон в кармане. Не он предлагал пешком дойти до речки, чтобы порезвиться в воде. Зимой. И точно не он соглашался. И точно не он в итоге сел в автобус, вместо того, чтобы пойти пешком, точно не он сел не в тот. И трусы на голову точно не он надевал. Правда, ребята говорят, что именно он, но Чонгук не помнит. А не помнит — значит, не он. Так что все, кто говорят, что они с Тэхёном похожи — просто встают в очередь в ад. Не могут такие изверги попасть на небеса. Туда дорога только Тэхёну. Чтобы окончательно всё там похерить, видимо. Тэхён идеальный. Белый весь такой, что в глазах рябит. Добрый, что сахарная вата из ушей лезет, отзывчивый до закатившихся за затылок глаз, скромный, умный, милый, крошечный и вообще рядом с Чонгуком не стоял. Не должен стоять. Но он отчего-то стоит и ржёт в кулак вовсе не крошечный и вовсе не мило, а заливисто так, от души, и серёжка в его ухе снова машет кошачьей лапкой, а кудри прыгают пружинками на ветру, пока между пальцев тлеет сигарета. Голос у него тихий, бархатный, стелется по коже дьявольским шепотом, пока черти сверкают своими чёрными бусинами из самой глубины небесных глаз. Искушение в человеческом обличье. Самый что ни на есть дьявол. Волк в овечьей шкуре. Чимин — тот самый таракан на двоих, видимо, толкает в бок, о чём-то недовольно пыхтя и фыркая, но кто его слушает? Никто. Чимина слушать противопоказано, потому что если у Тэхёна в черепушке есть хотя бы грецкий орех, то у Чимина там просто пусто. Грустное ничего. Печальное трунь по струнам. Поэтому Чонгук Чимина не слушает, а перехватывает взгляд своего, все громогласно скажут: «Друга детства!», — Чонгук досадно фыркнет: «Самой главной занозы в заднице». Потому что дружат они реально с детства, но дружат — это всё ещё громко сказано. Они так… терпят друг друга лопатками по голове, потому что мамы тогда ещё, в песочнице, решили, что вот этот чернявый со взглядом Бэмби и вот тот, что белой жижей растёкся по песку, точно подружатся. Не подружились. Скорее ужились. Как два ужа кружат друг на друга, шипят, но яда нет, так что травануть друг друга не могут. А очень хотелось бы. И ладно свести общение к минимуму (они пытались), но между ними всё ещё недовольно пыхтит Чимин, который: — Мне плевать, я вас делить не собираюсь. Делайте что хотите, хоть трахайтесь, хоть стреляйтесь. Вот Чонгук и стреляет. Взглядом, конечно же. Перехватывает чужой, мутный слегка от алкоголя, впитывает прокатившуюся по радужке неприязнь, морщит нос и отворачивается. Тэхён от холода ёжится, опять пришёл в своей рубашечке, выпендрёжник, лицо куксит, руками себя обхватывает, и Чонгука это откровенно бесит. Ему-то, в принципе, плевать с высокой колокольни, но ведь если Тэхён заболеет, то угадайте, кого обвинят во всех смертных грехах? Правильно, того, кто свою кожанку с плеча стягивает и накидывает на одну беловолосую макушку. Чимин давится сигаретным дымом и глаза выкатывает, удивлённо отшатываясь назад, пока Тэхён, едва заметно улыбаясь, стягивает с головы куртку и кутается в неё, закатывая глаза от наслаждения. — Спасибо, — тихо, и Чонгук хмыкает, отворачиваясь — на Чимина глядит, у того всё ещё в глазах куча вопросов и почти истлевшая сигарета в руках, которой он тыкает то в одного, то в другого, возмущённо открыв рот. — Ты-, вы-, это вообще что- — Если он заболеет, меня выставят виноватым. Тэхён не подтверждает, не отрицает, только нос плотнее в куртку кутает и ухмылку там же прячет, пока Чимин истерично смеётся, приваливаясь к его плечу. — Как же он не хочет признавать, что волнуется, — и обращается к нему же. Тэхён пожимает плечами, а Чонгук убеждает себя в том, что кровь в его венах кипит от злости (вовсе не ревности), что Чимин не так интерпретирует его действия, придаёт слишком много значения. Это всё не так и вообще- — Да отлипни ты от него, куртку мне помнёшь. Чимин так и замирает с сигаретой у рта и широко распахнутыми глазами. Даже Тэхён, кажется, дышать перестаёт, метая напряжённые взгляды то на одного, то на другого. На Чонгука ещё и осуждающие, надо же. — Радость моя, — Чимин то ли хрюкает, то ли икает от смеха. — Как я тебе кожаную куртку-то помну, совсем головой ударился? — и ещё теснее жмётся, главное, чертями в глазах поблёскивая. Ещё один дьявол, только пустоголовый. — Так и помнёшь, отойди говорю. — А когда я на тебя так приваливаюсь, она, значит, не мнётся? — откровенно веселится, готовый на Тэхёне чуть ли не коалой повиснуть. Чонгука стопорит на таких заявлениях. Он взгляд тупит, глядит исподлобья злобно и даже как будто обиженно, руки на груди складывает, чтобы, не дай бог, не пустить их в ход, уже открывает рот, чтобы огрызнуться как следует, когда Тэхён просто ласково, почти что нежно отстраняет от себя рыбу-прилипалу с тихим: — Чимин, просто смирись, — а у самого в голосе дребезжит смех, в глазах адское пламя, и Чонгук не уверен, что Тэхён оставит эту ситуацию без комментариев. У них так-то помимо Чимина ещё один уник на двоих, группа, подъезд и этаж. Так что сталкиваться недовольными взглядами по утрам уже вошло в привычку. Топать злобно до университета, показательно не глядя друга на друга — тоже. Расходиться по разные концы аудитории и всё равно оказываться за одной партой — всё ещё нет. — Ким Тэхён? Ким Тэхён как раз-таки сладко посапывает за их общей партой, за которой они чисто случайно оказываются каждый раз. Магия, не иначе. Чонгук дёргается от неожиданности, и ладонь, прикрывающая чужое лицо от солнца тоже. Светлые волосы на миг словно вспыхивают под яркими лучами, нос морщится, ресницы трепещут. Когда Тэхён всё же разлепляет глаза и хрипло отвечает на попытку преподавателя докричаться до себя, Чонгук уже сидит, демонстративно отвернувшись в сторону и разглядывая деревья за окном. — Чонгук-а? Вздрагивает, почти подлетая на месте, разворачивается спешно и хочет буркнуть в своём грубом стиле что-то вроде «Чё надо?», но взглядом натыкается на растёкшегося по парте Тэхёна, разомлевшего, как кот на солнце, довольного, с ленивой улыбкой на губах и сонной мутью в небесных глазах. Медленно моргает, разглядывая Чонгука с каким-то неподдельным любопытством, как будто никогда прежде такого не видел, а у Чонгука в ответ выходит какое-то жалобное и растерянное блеяние на выдохе: — Чего? Тэхён молчит, разглядывая его с самого странного и, наверное, ужасного ракурса из всех, которые можно было выбрать. Щекой припал к ладони на парте, губы смял в трубочку, ресницами хлопает. В глазах снова танцуют черти, это уже почти обыденность. — Спасибо, — и уголки губ тянет хитро, с лёгким прищуром небесных глаз, а потом, пока Чонгук задыхается от затопившего его возмущения, прикрывает их и, видимо, снова пытается уснуть. Зачем Чонгук снова поднимает ладонь — лучше не спрашивать. Он сам не знает. Он вот о Тэхёне многое знает, а о себе — почти ничего, но ребята говорят, что они похожи как две капли воды, так что, возможно, можно судить о себе по Тэхёну, но Чонгук так не делает. Потому что они всё ещё непохожие. Они всё ещё разные, как минимум потому, что у Чонгука в глазах не пляшут черти, а у Тэхёна его черти, оказывается, добрые. Хотя, почему оказывается? Они всегда такими были, ещё со времен песочницы, когда: — Мам, но Чонгук правда ничего не ломал. Возможно, Чонгук из вредности не хочет признавать, что всё так и есть. Возможно, люди не преувеличивают, когда говорят, что Тэхён добрый до мозга костей. Просто эта доброта распространяется на всех, кто не Чонгук, и когда всё же распространяется на Чонгука, теряются, кажется, все в этом мире: и живые, и мёртвые. У Тэхёна это всегда как-то само выходит, недаром говорят, из сердца, чистые порывы, всё такое. Вот он шёл, довольно обмахиваясь зачёткой, вероятно, домой, вот стрельнул взглядом на лавочки около кабинета. Поменял траекторию. Черт. Чонгук сейчас совсем не в ресурсе устраивать словесные перепалки — вскидывается весь, щетинится, мог бы — ещё и клыки с когтями показал бы, но нет, только рычит и лает, вжимаясь в спинку лавочки, пока Тэхён присаживается напротив него на корточки, подпирая подбородок кулачками. Смотрит опять лениво, но любопытно, без намёка на смех и, возможно, с каплей сочувствия. Чонгука немного отпускает. — Что надо? — фыркает. — Расстроился? — Ещё чего. — Расстроился. И вздыхает ещё так тяжко, будто это его только что на пересдачу отправили, предварительно прогнав по всему курсу и унизив его и всех родственников до пятого колена. Чонгук прикрывает глаза, борясь с усталостью и желанием обматерить весь мир. И так на душе паршиво, а тут ещё Тэхён перед глазами взглядом своим внимательным пожирает. — А кто бы не расстроился? — обиженно и скорее под нос. — Это же- — Тэхён, ты чего там застрял? Пошли, — момент, когда рядом вырастают фигуры двух их одногруппниц, Чонгук благополучно пропускает, оттого и глядит с какой-то тупой злобой, как девушки, смеясь, пытаются этого самого Тэхёна поднять с корточек, тянут за локти, а последний шуточно отпихивается, мол, не сейчас. — Чонгук-а? — та, что понаглее, всё же обращает внимание на страдальца. — Ты чего? Пересдача? Хмурый кивок в подтверждение. — Надо было лучше готовиться, — и плечами пожимает ещё беззаботно, мол, ну, сам виноват. Чонгук даже рта не успевает открыть. — Он готовился, вообще-то, — деловито встревает Тэхён, поправляя сбившийся воротник рубаки. — Много готовился и почти на все вопросы ответил, я слышал. У Чонгука почти глаза выпадают из орбит от шока. — Это несправедливо, — продолжает тем временем Тэхён, поднимаясь на ноги. — Чонгук на все его пары ходил и все конспектировал, — и главное тоном таким нравоучительным, что стыдно становится всем. Даже Чонгуку. — А этот старый дед ему ещё и предъявил, мол: «Не нужно спать на моих парах, молодой человек», — и корчится, передразнивая. — А я спал, я. И у меня «отлично». Вот что самое удивительное, думает Чонгук, Тэхён всегда себя напоказ выставлял. Да, образ там, все дела, но свои косяки никогда не отрицал, их просто другие в упор не видели. И отказывались видеть, его как будто всегда ореол света окружал, ослеплял всех. Девушки даже сейчас головами, вон, неверяще качают, мол, да не ври, но он не врёт, Чонгук точно знает. Сам же всё-таки ему лицо от солнца прикрывал… — Не расстраивайся, Чонгук-и, — и улыбается ободряюще. — Ты просто ему понравился, вот и хочет увидеть тебя на пересдаче. Чёрт вообще знает, что Чонгуку на это отвечать, вот тот и хлопает глазами, глядя вслед смеющемуся Тэхёну и злится. Ужасно злится, на самом деле. Потому что черти в глазах Тэхёна всё же очень добрые. Настолько добрые, что даже после бессонной зачётной недели, когда вываливаешься из кабинета в последний день и единственное, что хочешь, — это послать всех в пешее эротическое и завалиться спать, Тэхён никому не грубит и отвечает со слабой улыбкой на все приглашения потусить отказом. Приваливается плечом к плечу Чонгука устало, нос морщит, лицо трёт, а там уже и другие успевают подойти, снова на празднование звать. — Ребят, — оба обращают свои красные глаза на довольного Хосока — в нём энергии всегда хоть отбавляй. Как его сердце выдерживает то количество энергетиков, что потребляет парень в день, не знают даже врачи. Руками разводят, глазами хлопают, а Хосок покоряет мир на одном своём энтузиазме. — Мы в бар собираемся. Вы с нами? Чонгук качает головой. Тэхён тоже. — Не, я спать, — в один голос. И ещё зевают одновременно для красоты картины. Им к такому не привыкать, вот и не смеются даже, не удивляются. Молча глядят на Хосока, видимо, ожидая реакции, а та, впрочем, не заставляет себя ждать: — Я так… чисто гипотетически интересуюсь, — и смеётся ещё заливисто. — Спать вы вместе собрались или всё же отдельно? Оба одновременно закатывают глаза, и смех Хосока раскатывается по всему коридору. Чонгук даже ляпает почти, мол, какой вместе? Они не смогут спать вместе, потому что даже тут разные. Чонгук, например, любит ложечкой, чтобы уткнуться в носом в чьи-то волосы (можно светлые), руку на талию закинуть и тихо посапывать, а вот Тэхёну надо распластаться на чужой груди, припав щекой к плечу и обаятельно напускать слюней на футболку. Откуда Чонгук это знает, даже не спрашивайте, всё равно не скажет. Они разные абсолютно во всём, в каждой мелочи. У них привычки друг друга исключают, как они вообще должны сосуществовать вместе, а? Чимина вот это, кстати, совсем не волнует: — Вам воевать не надоело? Ходите, глазами друг в друга стреляете, искры мечете, а на свидание никак не сходите. Да какое там свидание? Они уже на них сотню раз были, и каждый заканчивался крахом. То Тэхён кофе ему на пах чисто случайно опрокинул, то Чонгук его нечаянно в фонтан грохнул, то оба поскользнулись на льду и сломали запястья. Причём оба на правой руке. И ходили в гипсе ещё три недели тоже оба, исписывали бинты гадостями на парах, потом меняли и снова исписывали. — Когда парня себе найдёшь, тогда и пойдём на свидание. И вообще не свидания это были, ясно? У них это… проект общий. Им просто так рядом друг с другом быть противопоказано, и где это вообще видано, чтобы кто-то из них по доброй воле согласился провести время вместе? Вот и Чонгук не помнит, оттого и пыхтит злобно, занося в бланки фамилии книжных должников, пока Чимин рядом скучающе считает мух. Когда в проёме показывается светлая макушка, а сердце ухает от неожиданности, всё очень хочется списать на злобу, но как-то не выходит, потому что: — Чего вы тут застряли? — удивлённое и глазами синими мырк-мырк из-под пушистой чёлки. Чимин хохочет в кулак, пока Чонгук похоронным голосом вещает. — Отработки. Вали куда шёл. Тэхён привычно закатывает глаза и закатывается в библиотеку, плюхаясь на стул рядом с Чоном. — Отработки? А по какому поводу? — За выбитую дверь, — Чимин подпирает кулаком щёку, растягивая губы в ленивой улыбке, — отдувается. Тэхён непонимающе хлопает глазами. Потом так же непонимающе глядит на скрипящего зубами злого Чонгука и озадаченно хмурится: — Так я же её выбил. Чимин только разводит руками в стороны, мол, ничего не знаю. Чонгук уже даже не злится. Он привык. Тэхёну всё всегда сходит в рук, а ему — никогда. — Куда собрался? — ровным голосом, не отрывая взгляд от бланка с должниками. Тэхён так и замирает около него, удивлённо оборачиваясь: — Пойду в учебку, скажу, что ты не виноват, — и плечами пожимает, бегло облизывая губы. Нервничает, что ли? Чонгук почти ломает ручку, крепко сжав её в ладони. Как же его бесят эти вот добрейшие черти в глазах Тэхёна. Заботливые, блин. — Не встревай, — качает головой. Ему же потом эти отработки дадут, совсем глупый, что ли? Если, конечно, поверят вообще, что это он сломал, а не Чонгук. Тэхён еще артачится, хмурится, кусая губы, возможно, откровенно не понимает, всё же порываясь уйти, пока Чонгук просто не ловит его за локоть, глядит в небесные глаза исподлобья, нос морщит. У них там какая-то битва взглядами происходит молчаливая, так что Чимин не вмешивается, только ручки под голову подкладывает и вздыхает мечтательно, мол, когда уже это всё прекратится? — Угомонись, — пыхтит от злости, почти роняя Тэхёна на стул с тихим ойканьем последнего. Теперь сидит под боком и действительно замолкает. Не шевелится даже, глаза закатывает, пытаясь чертявую улыбку с губ стереть — не получается. Двигает половину бланков к себе, ручку из портфеля достаёт. — Что ты делаешь? — уже как-то вымученно, со стоном. — Помогаю тебе с отработками, — машет бланками перед лицом, растягивая губы в ухмылке. — Нельзя? Не переживай, я не хрустальный, от этого точно не сломаюсь. Чонгуку остаётся только сдаться — выдыхает сокрушённо, двигает список должников ближе, пока Тэхён возится, усаживаясь поудобнее, и вообще возмущается на Чимина. — А ты чего сидишь? Я один, что ли, в дверь эту влетел? Бланки в руки, ручку в зубы и пошёл писать. Давай-давай. Черти Тэхёна добрые, заботливые, нежные, возможно, немного ранимые и просто сумасшедшие, ненормальные, чокнутые. Иначе никак нельзя объяснить почему этот здоровенный лоб носится по коридорам университета в свои двадцать два года и вышибает собой двери. Чонгук его зовёт тридцать три несчастья, а Чимин — просто счастье (с короткой приставкой «Чонгука», пока последний не слышит) и достаёт своими вопросами каждый день всё больше и больше: — Нет, ну скажи, вам не надоело? — Надоело что? — равнодушно отзывается Чонгук, мерно расчерчивая тетрадный лист хаотичными полосами. На перерыве делать больше особо нечего, так что они устроились под деревцем, наслаждаются солнышком, выносят Чонгуку мозг… — Ругаться с Тэхёном. Вы взглядами друг друга ещё со школы пожираете, не понимаю, что не так? — Мы не воюем. Просто взаимно друг друга не любим. — Маме это расскажи, а мне лапшу на уши не вешай. Ты разве что слюни на него не пускаешь, — гаденько смеётся, — Тэхён, между прочим, тоже. — Это слюна предвкушения. — Хочешь его сожрать? — Перегрызть глотку. Чимин ответить не успевает — его перебивают крики Тэхёна ещё с другого конца парка и топот его же слоновьих ног. Подбегает весь запыхавшийся и довольный, руками в колени упирается, волосы торчком, пушатся в воздухе, пропуская через себя лучи солнца, а в глазах синее пламя. Чонгук чувствует, что сгорает. — Чимин-а, давай пару прогуляем? — Ты как себе это представляешь? — Мы с ребятами договорились парты ко входу сдвинуть, чтобы дверь не открывалась. — Вам по пять лет? — Да какая разница, двадцать два или пять, — смеётся. Чонгук отрывается от бездумного расчерчивания тетрадки и кидает задумчивый взгляд на веселящегося Тэхёна. — Ты хоть понимаешь, что это не сработает? — Дело не в результате, а в процессе. «Ну да», — согласно кивает Чонгук, не важно, какой будет результат, если все шишки все равно полетят на его тёмную макушку. — Лучше украсть ключ, — пожимает плечами. — Попросить у охранника и записать на несуществующее имя. То, что у Тэхёна в глазах танцуют черти — не новость. Это привычка. Повседневность, понимаете? Чонгук даже не удивляется. — Отлично, пошли, — кивает. — Украдём ключ, давай. — Не пойду, — хмыкает. — Мне проблемы не нужны. Они всё равно сами его найдут, если Тэхён всё же осмелится совершить задуманное. А он осмелится. И хмыкает ещё как будто обиженно, показательно безразлично пожимая плечами. — Как хочешь. Чимин провожает белую макушку задумчивым взглядом и после переводит взгляд на застывшего на месте Чонгука — не ожидал, что Тэхён просто реально возьмёт и уйдёт. — Я тебе не верю. — Что? — Не верю, говорю, что не помчишься туда проверять, чтобы Тэхёну точно не настучали по башке. И что в поломке двери тебя просто так обвинили не верю. Ты палишься, Чонгук. И пялишься. Чонгук фыркает, отворачиваясь. Ну и пусть не верит. Он сам-то себе уже не особо верит, оттого и крадётся следом, как мышка, чтобы Тэхён, не дай бог не заметил, пока снова ищет себе проблем на свою светлую макушку. Ему так-то реально интересно, что там в этой макушке прячется, потому что некоторые поступки Тэхёна объяснить, вероятно, не сможет сам Тэхён. Да-да, сгнивший грецкий орех, но он же всё-таки как-то функционирует. Вопрос только как? Какая часть этого ореха вот, например, сейчас решила взять и присесть рядом — Чонгук невольно отвлекается от разговора, стреляя взглядом в напряжённого дьявола под боком. Хочется спросить, но язык прилипает к нёбу и даже гадости не сыпятся, потому что взгляд у светловолосого чуда обиженный и сверлящий, не Чонгука правда, а девушку напротив. У них тут тема общая, надо обязанности распределить все дела, а то, что последняя строит глазки — не Чонгука проблемы. И явно не Тэхёна. Тэхёна, который, внезапно поджимает губы, поворачивается всем телом к Чонгуку и обвивает его руками и ногами, крепко прижимаясь щекой к плечу. И улыбается ещё так сладко, приторно, глядя на растерявшуюся девушку. Чонгук никогда не признается, что его сердце буквально пропустило удар. Руки как-то непроизвольно ложатся поверх обвивающих чужих, взгляд падает вниз, на светлую макушку под носом. Уголки губ неконтролируемо ползут вверх. — Ты чего? — тихо так, скромно, и пальцами успокаивающе по предплечьям ведет. — Ничего, — качает головой, покрываясь мурашками. Чимин, стоящий где-то поодаль только глаза закатывает и мечтает, чтобы этот дурдом уже закончился. Но дурдом у них вообще никогда не заканчивается, только ножи с каждым годом всё больше стачиваются да в ладони лежат уже не так крепко и летают не так метко. Лишь подушки всегда в цель попадают: — Ай! — справедливо возмущается Тэхён. — Обалдел? Хватается руками за прилетевшую в голову подушку, явно намереваясь отправить её обратно. Чонгук со смехом уворачивается. У них драки — обычное дело, и подушками — ещё цветочки. Со смехом — редкость. Чаще всего это злобное: — Я щас тебе глаза выколю. — Попробуй, если кишка не тонка. А потом Чимин со вздохами и охами разнимает их катающихся по полу и пытается выяснить причину их внезапной детсадовской драки. — Вы серьёзно, господи? — А с хера ли он без спроса переключил канал? Сейчас, благо, всё по-другому. Сейчас Чонгуку в лицо всё же прилетает подушка, а Тэхён давится смехом, заползая на спинку дивана, от греха подальше. Чимин вернётся и точно будет орать на весь мир, но это — последнее, о чём они сейчас думают. Первое — это как не словить лицом мягкий снаряд. — Обалдел? — возвращает его же фразу. У Тэхёна квадратная улыбка на всё лицо, маниакальная какая-то даже и загребущие паучьи лапки, которыми он тянется к подушке, но не успевает схватить и ту, как с тихим писком оказывается на полу — Чонгук постарался. Постаравшийся Чонгук самодовольно усмехается, возвышаясь над распластавшимся на полу Тэхёном и складывает руки на груди, типа понял? Я победил. У Тэхёна взгляд мёдом растекается по коже, мурашками бежит по рукам, пока на губах играет что-то среднее между угрожающим оскалом и влюблённой улыбкой пятиклассницы. О последнем Чонгук старается не думать — сердцу неспокойно. Ему с Тэхёном вообще всегда неспокойно. Никогда не знаешь, что учудит последний и какими шишками это отразится на макушке Чонгука. Сейчас, благо, шишек никаких не будет — только отбитые ладошки и сбившееся в миг дыхание, вылетевшее из груди с тихим свистом, когда Тэхён, резко задрав ногу, безжалостно треснул под коленями. Чонгук так и повалился сверху. А падать на Тэхёна вообще-то больно. Он вам не плюшевая мягкая игрушка, хоть и выглядит порой так же тискательно и мило. Тэхён — это мешок с костями, иначе никак не объяснить разлетевшуюся ото лба до затылка звенящую боль при столкновении с чужой головой. Оба болезненно стонут, тут же хватаясь за ушибы. — Мозгов совсем нет? — сдавленно спрашивает Чонгук, проверяя свой нос на целостность. — Хотя чего это я спрашиваю, и так всё ясно. За окном вообще ни хрена не май месяц, а самый настоящий декабрь, но в комнате отчего-то жарко, душно и внезапно тихо. Тэхён лежит ни жив, ни мертв, губы в полоску сжал, глаза отвёл — Чонгук не на шутку пугается, а вдруг реально помер? — Тэхён? — это явно должно было прозвучать менее взволнованно. В комнату очень вовремя заваливается с кружкой чая Чимин, тарелкой попкорна в другой руке и булкой во рту. Замирает прямо в дверях, замычав что-то нечленораздельное от неожиданности, закашливается, роняя лакомство на пол, проливая на себя чай и шипя от боли, пятится назад. Чонгук с Тэхёном просто переводят на него своим недоумённые взгляды. — Вы это, — качает головой, сипит и прерывается на кашель, — продолжайте-продолжайте, не буду мешать. И поминай как звали. Тэхён всё ещё многозначительно молчит с красным пятном на лбу, рассматривает узоры на стенах. Чонгук отчего-то — Тэхёна. У него всё ещё сердце в груди не своё, но он к этому тоже давно привык, как и к тому, что черти Тэхёна добрые (порой только для Чонгука), взгляды мягкие, и что ему всё сходит с рук. Он и к Тэхёну, наверное, уже давно привык. Какая-то отдельная часть мозга перепрограммировала себя под него, под этого волка в овечьей шкуре, чтобы всегда в один лад, вместе жопой по приключениям. А потом в одиночку по последствиям, потому что как-то с детства ещё повелось, что Тэхён — зайка, солнышко, ангелочек и вообще герой, который и мухи не обидит. Чонгук — герой только для Тэхёна. И, возможно, специально никогда не отрицает свою вину, но чтобы признаться себе в этом нужно ещё лет десять, не менее. — Ты слезешь с меня уже или нет? Он буквально подрывается и ненавидит себя за то, что совсем не хочет. Ему часто с этим чувством по жизни сталкиваться приходится. Глухое, зудящее раздражение в груди, тоже самый настоящий демон, чертёныш, нашедший в глазах Тэхёна родственную душу, вот и пляшут оба под одну дудку, пока хозяева продолжают артачиться, когда давно уже пора не. И сейчас вот артачится, пока Тэхён перекидывает его руку через своё плечо, кряхтит так, будто через мгновение умрёт на месте, и еле переставляет ноги. Они живут всё ещё в одном доме, подъезде и на одном этаже. Квартиры ровно друг напротив друга, как будто сама судьба смеётся над ними, расставляя по разные стороны. Но живут они всё ещё друг напротив друга, так что Тэхён даже не возмущается, не возникает, когда Чимин спихивает тело своего пьяного друга на него и валит в закат на своём такси бизнес-класса. Только вздыхает удручённо, поддерживая шатающееся тело и старается себя удержать. У него тоже туман в голове, вообще-то, а ему тут ещё Чонгука тащить. Нихрена не лёгкого Чонгука, вообще-то. — Ну давай, — пыхтит, — переставляй ноги, если не хочешь, чтобы я бросил тебя в мусорном баке. У Чонгука перед глазами мир скачет и плавает, и он не уверен, что это от алкоголя — взгляд мутный поднимает, натыкается на такой же мутный небесный напротив. — Только попробуй, — язык еле шевелится. — С тобой попробуешь, как же, — ворчит, как дед, поудобнее перехватывая Чонгука за талию. — Ты потом в баранку скрутишь так, что не разогнёшься. — Ты мне сейчас- Выдыхает, прикрывая глаза. Как же шатает. Больше никогда столько пить не будет. Никогда! — Сейчас ты мне- Тэхён наблюдает за этими попытками выдавить из себя слова с какой-то побитой нежностью, измученно и уголки губ невольно тянет вверх. — Мне ты комплим- Кусает щёку, понимая, что слова слишком сложные, буквы вообще непроизносимые. Тэхён смеётся. — Я-ты-мне, — передразнивает, забавно корчась, — меньше думай, Чонгук, больше двигай ногами. Чонгук ногами больше не двигает, поэтому Тэхён, заранее похоронив свою поясницу на утро, тащит его на своём хребте и уже почти не жалуется — сил нет. — Детина-переросток, — ворчит себе под нос. — Зачем столько пить, если потом не можешь дойти до дома? В подъезд они, точнее, Тэхён и Чонгук на нём, заползают буквально на последнем издыхании. Пьяное тело облокачивают о стенку лифта, пока пальцы нащупывают кнопку нужного этажа. Чонгук съезжает на пол, прикрывая лицо руками. — Тошнит? И это почти заботливо. — Немного, — а это жалобно. — Ещё пара слов, и срыгну на тебя. — Как страшно, — шёпотом со слабой улыбкой на губах. — Мама дома? — Дома, — и вот это уже катастрофа мирового масштаба. — Какой ужас, — делает страшные глаза Тэхён, не прекращая улыбаться, — Чонгук задирает голову и показательно фыркает. Этому лишь бы порадоваться чужому несчастью. — Завались. Только бормочет устало и закрывает глаза. Тэхён его там дальше куда-то самозабвенно тащит, звенит втыкаемыми в замочную скважину ключами, всё так же придерживая шатающееся пьяное тело за плечи, щёлкает ручкой, тянет на себя дверь. Чонгук глаза открывает, только когда слышит женский голос. Перед взором расплывается смутно знакомая фигура, в ушах звенит. — Что случилось? Тэхён шикает на мать — Чонгук только осознает, тут же начиная сопротивляться такому проявлению благородства. — Немного перебрал, всё в порядке. Проспится и будет как огурчик. Женщина ещё что-то воркует сыну, вероятно, гордясь тем, что он у неё такой герой, молодец, друга в беде не бросил (а то, что он этого друга угрожал в мусорный бак скинуть, никого не волнует, ага), домой к себе притащил, спать укладывает, и Чонгуку обидно внезапно почти до слез. А он плохой, что ли? — Только не говорим его маме, окей? Очень хочется взбрыкнуть, сказать, мол, не надо тут это такое, окей?. Это я вечно должен шишки получать, это уже факт, аксиома, возведённая в квадрат. Только шишки в этот раз Чонгук не получает — под головой внезапно мягкая подушка, а с ног совершенно бесстыдно стаскивают кроссовки. Он даже сопротивляется вяло, неохотно, как будто по привычке. Тэхён смеётся, удерживая его за лодыжки. — Хватит, Чонгук-и, утром будешь ругаться. Это нечестно. Тэхён настолько добрый, что совсем не злится, что на его великодушную помощь отвечают пинками и ленивыми тычками в рёбра. Смеётся только как-то совсем уж горько — Чонгук еле открывает один глаз, с трудом фокусируясь на небесном взгляде напротив. Тот отчего-то совсем не злобный. Такой как любит, знаете? Когда уж совсем никто не видит, и Тэхён позволяет себе украдкой. Но Чонгук видит, руку к сердцу прикладывает, улыбается в плечо, пряча сумасшедшее удовольствие в вороте толстовки. Не хватало ещё, чтобы кто-то увидел, как он сходит с ума. — Треснуть бы тебя, — язык заплетается, пока рука тянется к чужой щеке, вероятно, чтобы отвесить пощёчину. Тэхён так и смотрит, не моргая. Не боится совсем, только глаз один прикрывает, когда на щёку все же ложится чужая горячая ладонь. — Да жалко, — окончательно выдыхает свою мысль Чонгук, всё же прикрывая глаза. В голове лениво роются мысли, навязчивые такие, ужасные, на самом деле, пока ладонь медленно соскальзывает с чужой щеки и ловится чужой рукой до того, как плюхнется на кровать. — Успеешь ещё, — смеётся, эту самую ладонь прижимая к собственной груди. Там сердце тоже не своё — Чонгук сейчас пока этого не понимает, засыпая почти что в блаженстве, позволяя своим пьяным мыслям захватить голову. И о том, какой же всё-таки Тэхён до скрежета зубов добрый, и какой красивый (прости, господи, никогда не скажет этого вслух), и как же Чонгук его, наверное всё-таки лю…

***

Так что вот. Чонгук просыпается утром с лужей слюней Тэхёна на его же, Тэхёна, футболке, которая вообще на Чонгуке (когда успел переодеть?), и самим Тэхёном, прижимающимся щекой к чужому плечу и обхватывая рукой его же поперёк пуза. Чонгук почти задыхается. Осторожно берёт с тумбочки телефон, морщась от яркого света дисплея, пролистывает пропущенные матери, недолго втыкает в написанное явно не им сообщение: «Мам, я останусь у Тэхёна, всё хорошо», — и сердце в груди снова не своё, рвётся снова в чужие руки. Как же бесит. Скашивает взгляд ниже, на пушистую светлую макушку под носом, очень старается не ёрзать. Господи-боже, как вообще можно спать так? Это неудобно, и вообще всё тело затекло, онемело и отлежалось. Чонгук на пробу осторожно двигается, слышит снизу недовольно-сонный вздох и замирает. Вытягивается на кровати, как струна, крепко стиснув зубы, чтобы не зашипеть от неудобства. Разглядывает белый потолок над головой. Там вроде трещинка небольшая где-то у входа — осталась ещё со времен, когда Тэхён швырнул со всей силы в Чонгука пульт и немного не рассчитал траекторию. Страшно представить, что бы было, попади он реально в Чонгука. Того бы, наверное, насквозь пробило. Невольно улыбается, рукой прослеживая чужие позвонки сквозь футболку. В горле сухо и голова ужасно трещит, но, боже, как же хорошо. Вечность бы так лежал, несмотря на неудобства. И все же, пора заканчивать пить. Тэхён там вообще что-то ёрзает, губами причмокивает, судя по вздохам, пытается разлепить глаза. Чонгук еле сдерживает стон разочарования, когда светловолосое чудо с трудом, но отлепляет свою щёку от его плеча и поднимает лохматую голову, перехватывая карий взгляд напротив. Сонный, помятый, но губы всё равно расплываются в чеширской улыбке, а голос выхрипывает: — Ты мне должен за вчерашнее, Чонгук-и. Чонгук самую малость не против. Но всё равно показательно морщится, недовольно фыркая: — Век бы твою рожу не видеть. — И тебе доброе утро. То, что они век бы рожи друг друга не видели — ложь наглая и очевидная. Это даже детсадовец поймет. И эти оба прекрасно понимают, а артачатся по привычке. Бегают, видимо, тоже. Чимин называет это идиотизмом и мазохизмом, пока эти двое во все глотки продолжают орать, что это вражда. Самая настоящая вражда! Та самая, где и искры, и пламя, и клоки выдернутых волос и следы зубов на чужих запястьях и пинки под зад и всё-всё-всё. Чимин всё ещё называет это хоть какой-то попыткой друг друга коснуться, Тэхён, вцепившись в волосы врага детства, только несогласно мычит, что он бы с удовольствием коснулся бы лица Чонгука битой, и последний отчего-то согласно угукает, морщась от боли и впиваясь в чужие рёбра пальцами. — Да вы бы и пулю в лоб друг другу пустили, — хихикает Чимин. — Конечно. — Да. — Нож бы в печень засадили. — Естественно. — Несомненно. — И яда бы в бокал подсыпали. — Ещё бы. — Ты ещё сомневаешься? — И по губам бы друг другу надавали, — хмыкает. — Своими губами. — Ага, — в один голос. Потом две головы одновременно поворачиваются и возмущённо фыркают. Чимин валится с дивана от смеха.

***

Как так получается, что весь мир (который они без проблем вообще поделили бы и даже не поругались) сталкивает их чуть ли не носом к носу каждый раз — загадка. Они почти как магниты одного полюса. Кто-то отчаянно пытается их стянуть, а эти всё отталкиваются да отталкиваются. И сейчас вот тоже — отскакивают друг от друга, секундами ранее столкнувшись почти носом к носу. — Ты чё тут забыл? — А ты? Оба хмурят друг на друга брови, испепеляют взглядом, поджимают губы — зеркало поставь, и будут два одинаковых отражения. Разве что одно — чёрное, другое — белое. Оба так же переводят многозначительные взгляды вперёд. Туда, где Чимин своей пустой башкой пытается склеить совсем не пустоголового Юнги. У последнего на лице всегда пасмурно, либо паскудная ухмылка. Другого не дано. Тот либо ржёт злодеем из мультика, довольно потирая ладони, либо пронзает серым взором, и в душе начинает идти дождь. Чего такого нашёл в нём Чимин — солнце, а не ребёнок — непонятно. Чонгук и Тэхён, видимо, пытаются выяснить. Или поржать. Позже решат, возможно. — Свали отсюда, я первым это место нашёл, — тихо шикает тот самый волк в овечьей шкуре, пихаясь острыми локтями. — Ты буквально впечатался своим носом в мой, когда залез сюда, — так же раздражённо шипит на него Чонгук. — Мы одновременно сюда пришли. — А уйдём — нет, — машет ладонью, мол, завязывай и не мешай. — Давай, поищи себе другое место. А Чонгук другое место искать не хочет. За этим мусорным баком, вообще-то, обзор прекрасный и даже почти всё слышно, а что тут забыл Тэхён — непонятно. Не боится брючки свои испачкать? До уха долетают скомканные фразы Чимина, мол, ну… ты… ээ… не хотел бы пойти со мной на… Тэхён от любопытства жрёт свою руку чуть ли не до локтя и улыбается как умалишённый, и Чонгуку, вообще-то, тоже любопытно. А любопытство, знаете ли, кошку погубило, но- — Двинься, я тоже хочу посмотреть. — Свали, господи. — Заткнись, идиот. Куда я щас свалю? Хочешь, чтобы они меня заметили? Тогда и тебя спалят. Потому что, как бы они не фыркали и не отнекивались, если одна безумная идея пришла в голову Тэхёна, то такая же придёт и в Чонгука. Именно поэтому, кстати, Чонгук всё ещё сомневается, что именно он был инициатором в пешей прогулке до речки. Не мог он один додуматься до такого. Тэхён на такой разумный аргумент фыркает и не двигается, показательно дёргая головой — Чонгук вздыхает, глаза закатывает, проклинает, но всё же пристраивается сзади, выглядывая из-за светлой макушки, чтобы получше рассмотреть пустую чужую. — Ты слишком громко дышишь, прекрати. — Заткнись, я их не слышу. — Я тоже не слышу, потому что ты сопишь, как паровоз, мне в ухо. Чонгук раздражённо поворачивает голову, утыкаясь взглядом в серёжку, что снова машет своей кошачьей лапкой. Уговаривает себя, что выдрать сейчас эту серёжку с ухом будет некстати, потому что их точно спалят, оттого и просто дует (спасибо, что не плюёт) в само ухо и так же невозмутимо отворачивается. Тэхён ожидаемо дёргается. Нет, шарахается куда-то вбок, чуть не вываливаясь из их скромного укрытия и тихо матерится, пихая Чонгука локтями в ребра. Теперь тихо матерится Чонгук. И так же тихо впивается зубами в чужое плечо. — Ай, ты больной, что ли? Собака облезлая, отцепись от меня, — почти срывается на писк, ещё яростнее отпихиваясь локтями. — Господи, надо будет от бешенства провериться, — возводит глаза к небу и морщит нос. Чимин с Юнги в этот момент поворачивают головы, вероятно заслышав возню около мусорного бака, отчего обоим приходится так и замереть: одному с зубами в чужом плече, второму с локтем где-то уже почти между рёбер. — Только попробуй пискнуть, — яростно шепчет Тэхён. — Если они нас заметят, я тебя прикончу, серьёзно. Чонгук пищать не собирался. Он так-то вообще просто хотел посмотреть, как их скромница Чимин будет звать пасмурного Юнги на свидание, минимум поржать, максимум — утопить чужое горе в алкоголе. Ни больше, ни меньше. Тэхён в эти планы не входил. Полагаю, Чонгук тоже в планы Тэхёна не входил, хоть план у него и был такой же. — Они уходят, — шепчет нервно последний, вскакивая на ноги и почти лишая Чонгука его передних зубов. Тут же морщится от царапнувшей боли в плече и кидает уничтожающий взгляд на второго морщившегося. — Тебя в детстве дрессировали, что ли, плохо? Вопрос чисто риторический, вот Чонгук и чисто риторически скалится на него в ответ, а потом бросает любопытный взгляд вперёд, туда, куда двое преследуемых уже успели отойти. Отошли они, конечно, не прилично, то есть недалеко. Неприлично — это кусать чужое плечо и бить локтями по рёбрам, а у Юнги с Чимином всё вроде как прилично — номерами обменялись, взглядами заинтересованными — тоже и разошлись. — Я ничего из-за тебя не услышал, — шлёпает себя по лбу Чонгук и разочарованно стонет следом. — Ну, кажется, у них всё сложилось, — задумчиво тянет Тэхён, прикладывая палец к губам и улыбаясь ехидно, глядя на расстроенного недруга. — Сопел бы тише, авось и услышали бы что-нибудь. — Когда это Чонгук успел тебе в ухо насопеть? Оба вздрагивают, моментально оборачиваясь. — Я что-то о вас не знаю? — Чимин собственной персоной стоит, лыбу давит, щурится подозрительно, так, что кончики ушей краснеют. У Чонгука уж точно. От злости. Тэхён же в притворном удивлении округляет глаза с: — Чимин? Ого, ты как тут- — Господи, да вашу возню за километр было слышно, конспираторы хреновы. Скажите спасибо, что Юнги-хён понимающий и не стал обращать внимание на моих друзей-полудурков. Тэхён и Чонгук почти виновато тупят глазки (почти — потому что вину не испытывают). — Но, да, Тэхён, кажется, у нас всё сложилось. Мы идём на свидание, — и пищит, главное, так радостно, что уши закладывает.

***

Тэхён — настоящая проблема. В жизни Чонгука. В жизни каждого, кто знает его чуть ближе, чем просто знакомый. Он — чокнутый. Ненормальный. Абсолютно неуправляемый. Проблема в том, что Чонгук тоже. И у них, видимо, реально всё-таки одни тараканы на двоих. Или просто мозг, неважно, потому что они снова стоят друг напротив друга, пялятся удивлённо. Один — в сером каком-то свитере и светлых джинсах, как будто не в разведку пошёл, а на прогулку. Другой — заказной киллер. Ну вот точно под косухой прячет ствол. И сердце в груди снова не своё. Дурацкое. — Ты- Тэхён забавно округляет глаза, тыкая пальцем Чонгуку в грудь. — Ты как тут- Возмущённо глотает воздух ртом, пока Чонгук хмуро наблюдает за попытками его самой главной головной боли выдавить из себя хоть слово. — Да ладно, — фыркает. — Только тупой не догадается, что Чимин в первое свидание потащит Юнги в своё тайное убежище, — как будто хоронит кого-то. Радости от догадки как-то нет. Потому что не он один догадался. — Намджун думал, что они в кино пойдут по классике. — Намджун просто слишком стереотипный. Он девушку будет водить по киношкам до тех пор, пока у неё попкорн из ушей не полезет. — И каждый раз будет брать билеты на последний ряд в надежде, что- Оба переглядываются и заливаются гаденьким хихиканьем. За забором, массивным таким, деревянным, явно новым, слышатся чьи-то шаркающие дедовские шаги с тихим бурчанием, вынуждающим мгновенно заикнуться. — Юнги, — страшно шепчет Тэхён. — Если нас спалят- — Нам крышка, — лаконично заканчивает, напряжённо вглядываясь в деревянные доски прямо перед глазами. Вообще, этот забор — проблема мирового масшаба. Раньше его не было. Раньше этот микроучасток почти в самой глубине леса был ограждён хлюпенькими досками с кучей дыр, через которые очень удобно наблюдать. Когда успели поставить это — тайна. И проблема, да. Тэхён почти бьётся о доску головой. — Боже, только Чимин мог утащить Юнги в такую жопу на первое свидание, — то ли ржёт, то ли плачет. — Я бы уже давно подумал, что он маньяк какой-то. — Среди вас двоих маньяк скорее ты, который попёрся в такую срань, чтобы просто посмотреть, как твой друг клеит парня. — Ты тоже тут, прошу заметить, — светлые брови прячутся за пушистой чёлкой в наигранном удивлении. — И я пришёл не посмотреть, как он клеит парня. Может, я переживаю, а? Вдруг этот Юнги серийный убийца, об этом ты не подумал, м? У него ж лицо вечно такое, — морщится, рисуя круг над своим лицом. — Хмурое. — Ага, как будто его- — Все достали. — Да, и он- — Представляет, как убивает каждого медленно и мучительно. — Да-да, и- — Тебя в первую очередь. — Да, — активно кивает головой Тэхён и тут же хмурится, моментально оборачиваясь. — Ты офигел? Чонгук прячет смех в своей ладони, уворачиваясь от ленивых пинков Тэхёна. Ленивых, потому что сам улыбается, периодически поглядывая на всё ещё плотные и массивные доски перед собой. Вообще, убежище — это громко сказано. Так Чимин говорит, но у Чимина в голове пусто, а это — просто дачный домик, который достался ему от деда. Совсем недалеко от города и ехать до него не больше полутора часов. То, что он решил заманить Юнги сюда на первое свидание — жуть жуткая. То, что Юнги согласился — ещё страшнее. Хотя, возможно, Чимин просто прекрасно понимал, что Юнги не тот тип людей, что на первом свидании хотят жаться в кресло и показательно жевать листья салата под тысячью гомофобных взглядов в какой-нибудь кафешке. Но эта дача — всё ещё жуть жуткая. Тэхён бы ни за что не согласился. — Подсади меня, — вдруг просит Чонгук. — Я посмотрю, что там происходит, и всё расскажу. — Нет. — Тэхён. — Нет, даже не думай. Это полный бред, я лучше залезу на дерево, чем подниму тебя на плечи.

***

— Всё ещё не понимаю, схерали я должен поднимать тебя, а не ты меня, — скорее кряхтит, чем возмущается, крепче хватаясь за свисающие с его плеч ноги Чонгука. — Ты же грёбаная гора мышц, какого чёрта вообще? Последний осторожно выглядывает макушкой из-за забора и тут же прячется с тихим шипением, когда видит слоняющегося по участку Юнги. — Потому что у тебя глаза дырявые, — тихо фыркает. — «Гляжу туда, не знаю куда, вижу то — не знаю что». — Я щас тебя скину. — Только попробуй, и тебя потом в этом лесу никто не найдёт. — Специально восстану из-под земли, чтобы прийти по твою душу, — сипит. — Что там происходит? — Не знаю, — Чонгук снова осторожно выглядывает. — Юнги ходит по участку как неприкаянный, — щурится, всматриваясь. — Пошёл в сарай. — А Чимин где? — А его нет, — разводит руками в стороны, глядя на Тэхёна сверху вниз. Последний голову задирает и глазами недоумённо моргает. — В смысле нет? — В прямом, господи. На участке только Юнги, Чимина нет. В доме свет не горит. Может, спать ушёл? — Чонгук, ты где видел, чтобы на первом свидании один уходил спать, пока второй слоняется по его участку? — Тэхён, ты где видел, чтобы первое свидание проходило за городом на участке одного из? — закатывает глаза. — Это Чимин, алло, у него всё через жопу. Люди, вон, годами ходят булки жмут, чмокнуться в губы боятся, а эти уже ночуют вместе, хотя знакомы от силы неделю. Интересно, «годами» — это он про кого? — Судя по тому, что Юнги слоняется по участку один, то у Чимина явно сегодня всё не через жопу, — хихикает снизу Тэхён, и Чонгук не может сдержать смешок. Правда потом напряжённо замолкает, всматриваясь в сгущающиеся сумерки. — Он вышел из сарая, — испуганным шёпотом. — Вау, а я думал, он останется там ночевать. — С топором, Тэхён. — Прикол, — свистит. — А Чимин там у него под залог никакие часы не брал? — Не смешно, — смеётся. — Ага. Что там ещё? — Не знаю, ходит по участку с топором. Снова пошёл в сарай. — Так всё, слезай. Я тоже хочу посмотреть. — Посмотреть на что? Как Юнги будет отделять голову Чимина от его тела? Интересуется чисто риторически, осторожно сползая на землю, пока Тэхён кряхтит, сидя на корточках. — Моя шея… — Тихо ты, залезай давай. Тэхён легкий, как пушинка. Типа, нет, он реально очень лёгкий и ногами ещё болтает в воздухе, улыбаясь как-то ненормально и предвкушающе. Глядит на Чонгука сверху вниз, глазами в темноте сверкает, как настоящий дьявол, и волосы пушатся, пропуская через себя лунный свет. — Господи, ну и что ты на меня пялишься? Тэхён пожимает плечами, осторожно выглядывая из-за забора. — Ты первый начал, — но в долгу всё же не остается. А у них так всегда: никогда не заканчивается. Ещё с песочницы началось, видимо. Один вкинул фразу, и эта перепалка длиною в целую жизнь никак не хочет заканчиваться. Победителей тут нет, проигравших — тоже. Зубами скрипят от вечной ничьи, искры метают, чуть ли зубами в глотки друг друга не цепляются, а потом вот так вот мирно сидят друг у друга на плечах, перешучиваются, пока никто не видит. Но это так, мелочи. — Что там? — а вот болтающийся по участку Юнги с топором — не мелочи. — Взял лопату, — весело отзывается сверху Тэхён. — Сейчас, видимо, примеряется, где будет закапывать. Чонгук напрягается. Типа буквально напрягается всем телом, хмуро уставившись на унылую доску перед собой. Что-то как-то не романтично совсем. И страшно. Тэхён бросает вниз удивлённый взгляд. — Ты чего напрягся? Я пошутил, не брал он никакую лопату. Топор просто положил на место, щас в дом зашёл, — Чонгук выдыхает. — Видимо, решил, что топором — непрактично. О, как раз свет включился, ну, теперь точно всё. — Именно поэтому я был против, чтобы смотрел ты. — Чонгук, я добавляю экшена в наше вынужденное совместное времяпровождение. — Ты заставляешь меня нервничать. — Да-а-а? — тянет сверху ехидное Тэхён. — Какие ещё я вызываю в тебе эмоции? Много какие, на самом деле, но Чонгук предпочитает тактично молчать обо всех, кроме: — Неконтролируемое желание убивать. — Вау, как неожиданно, — смеётся, и- Дёргается, не ожидав, что в окне мелькнет довольная рожа Чимина. Чонгук с шипением покачивается на месте и, всё же не устояв, валится на землю. Тэхён вместе с ним. — Блять, — ёмко. — Бля-я-ять, — гораздо более ёмко стонет Тэхён. — Какого хрена, Чонгук? — «Какого хрена, Чонгук?!» А, может, какого хрена, Тэхён, ты дёргаешься, как ненормальный, сидя у меня на плечах?! Ненормальный только стонет досадно, не желая вставать с земли и разлеплять глаза. Чонгук пинает его в плечо ногой. — Вставай давай, — и, недолго подумав, более тихо добавляет. — Сильно ушибся? Прикусывает: «Тебе помочь?» Тэхён глаза тут же разлепляет, улыбаясь, как чеширский кот, разве что не облизывается от удовольствия, предвкушая сладкое: — Волнуешься? — Меня посадят, если с тобой что-то случится. Потому что Тэхёну всё ещё всё сходит с рук. А Чонгуку всё ещё — нет. С ним надо носиться как с зеницей ока. Беречь, чуть ли не на руках укачивать, и не дай бог хоть один волосок упадёт с его светлой макушки. Чонгука тут же запишут во враги человечества. А то, что эта светлая макушка сама ищет себе приключений на задницу, никого не волнует. Кроме Чонгука. — Я придумал. — Нет. — Я ещё не сказал- — Мы не полезем на участок. — То есть ты тоже об этом подумал? — То есть только такая долбанутая идея могла прийти в твою тупую башку после удара о землю, нет, Тэхён, — и смотрит многозначительно. — Да, — тот улыбается как чокнутый. — Мы туда полезем. — Нет, — уже не так уверенно. — Да, — поднимаясь с земли. — Нет. — Да, — тянет за локоть ближе к себе. — Ты мне должен за своё враньё. — Какое вранье? — Которое про Юнги с топором. Думаешь, я совсем дурак? — Почему думаю? Уверен. — Ага. А ещё у нас один мозг на двоих, — морщится, правда, на этих же словах. — Поэтому мы туда полезем. — Нет, ни за что.

***

— Я тебя ненавижу, — стонет, пряча лицо в ладонях. Тэхен утробно смеётся, корячась под окном, а в глазах снова пляшут черти. — И я тебя люблю. У Чонгука на этих словах замирает сердце — он так и оборачивается, застывая на месте. Тэхён, осознав, что ляпнул, тоже. Глядят друг на друга напряжённо. То ли кинутся сейчас, то ли накинутся. Если бы не голоса где-то за стеной дома, так бы и пили друг друга взглядами, но нет. Отмирают, вздрагивают, отворачиваются будто смущённо, дальше ползут. Они через забор еле перелезли, обматерили всё вокруг и друг друга, успели порвать свитер Тэхёна и сделать зацепку на джинсах Чонгука, проехаться лицом первого по траве, и второго — по забору. У одного теперь оно зелёное, как у огра, у второго на щеке — царапина. — Давай, рычи, — не переставал глумиться тот, что с царапиной на щеке, которая появилась уже после роковых слов. Как их до сих пор не услышали — загадка. Почему эти двое ещё живы — тоже. — Мы только одним глазком, — нашёптывает, как дьявол, на ухо Тэхён. — Посмотрим, чем они там занимаются и свалим. — Конечно, одним глазком, — весело отзывается Чонгук, уже сам загоревшийся азартом и предвкушением. Подползает к окну с едва слышимым кряхтением, на Тэхёна с таким же бешеным блеском в чернющих глазах поглядывает. — Второй глазок тебе Юнги выковыряет. — Почему только один? Логично спрашивает кто-то голосом Юнги сверху, отчего Тэхён орет нечеловеческим голосом, а Чонгук подскакивает на месте, ударяется макушкой об подоконник, валится обратно на землю с тихим шипением и матами. — И незачем так орать, — невозмутимо продолжает Юнги, отхлёбывая чай из кружки и продолжая глазеть на двух недоразведчиков из окна. — Всё пройдёт быстро. Глазом моргнуть не успеешь — и уже без него. Тэхён глазами не моргает. Он Чонгука хватает, хочет шепнуть видимо, что-то драматичное в стиле: «Бежим», — но вовремя слышит истерический смех Чимина за спиной Юнги и его весёлое: — Ты должен мне пять тысяч вон. — Они и правда долбанутые, — хмуро отзывается Юнги. Чонгук, у которого только перестало звенеть в ушах, поднимает неверящий и оскорблённый до глубины души чернеющий взгляд на Чимина. — Ты поспорил с ним на нас? — и большим пальцем за свою спину тыкает. — И смеёшься над этим? — продолжает за него Тэхён. — Тебе не стыдно? — Как мы после этого с тобой общаться будем? — То есть вы припёрлись сюда, чтобы посмотреть на нас, как на животных в зоопарке, и теперь удивляетесь, что я на вас поспорил? Да я бы ещё тысячу раз это сделал, вы такие предсказуемые, боже, — и рукой ещё машет, отворачиваясь. — И громкие, — добавляет Юнги. — Я реально уже подумывал взять топор и прорубить одному из вас голову, — смотрит многозначительно на каждого. — С чего вы взяли, что мы пришли за вами следить? — недоумевает Тэхён. — Вот именно, — поддакивает Чонгук. — Может, у нас тоже свидание. Ты же парня нашёл. Бровь Чимина саркастично подлетает вверх. — Да, — мычит Тэхён, даже не задумываясь. — Дача же классная, ты вон сам сюда Юнги привёл, а нам нельзя? — Это моя дача. — Тебе для друзей жалко? — А через забор вы для остроты ощущений перемахивали? — Да, — одновременно кивают головами. — Тэхёну же экнш вечно подавай. — Чонгук любит, чтобы всё как в ужастиках. — Мы просто хотели, ну, знаешь, — щёлкает пальцами в воздухе, задумавшись. — Необычное свидание. Не как у всех. — Кинотеатры надоели, знаешь ли. — Ага, решили попробовать что-то новое- — Но сейчас уже уходим. — Не понравилось, — мило улыбается Тэхён, заканчивая. Ненадолго воцаряется тишина. Чимин втирает пальцами в переносицу проклятия, качая головой. Тэхён и Чонгук заговорщически переглядываются, мол, хорошо сработано, супер! Юнги снова прихлёбывает чай из кружки и невозмутимо выдаёт: — Долго репетировали? Чимин нервно хохочет. — Хён, им, чтобы такое выдавать, даже репетировать не надо. Снова тишина. Снова недолгая. — Вы как Биба и Боба, — вердикт. — Тогда уж Бонни и Клайд, — Тэхён презрительно фыркает, складывая свои ладони на всё ещё ноющую макушку Чонгука. Слегка поглаживает, массирует. Точно шишка большая будет. Последний морщится. — Нет, как Мортисия и Гомес Аддамс. Поднимается на ноги, оборачиваясь к Тэхёну лицом. — Мы уходим, — тянет за собой. — Тухло у вас, лучше бы в кино пошли. Валит, даже не прощаясь. Тэхён только и успевает перешагивать через корни и тихо пыхтеть за его спиной. В жопу таких друзей. Ещё и на деньги спорит, обалдеть просто. А они переживали! Шок! — Мы бы переругались ещё на выборе попкорна, — хихикает Тэхён за его спиной. — Возьмем сладко-солёный и сядем посередине. — А смотреть что? — недоумённое сзади. — То есть ты, когда идешь в кино на свидание, реально смотришь фильм? — Я никогда не ходил на свидания, Чонгук. Чонгук оборачивается, удивлённо хлопая глазами. Ловит лунные блики рассыпанные по небесной радужке, отчего-то смутившегося парня — шею ладонью потирает, губы поджал — и театрально вздыхает, возводя очи к небу. Как это не ходил? А как же я, Малыш? — Великое упущение, нужно срочно исправлять. Тэхён недоумённо моргает. — Ты сейчас серьёзно? — Чимин же нашёл парня. — При чём тут вообще Чимин? Чонгук тяжело вздыхает, прикладывая ладонь ко лбу. — А при том, что я сказал, что позову тебя на свидание, когда он найдёт парня. Тэхён неверяще моргает, приоткрыв рот. Чонгук его благополучно захлопывает. — Не зевай, принцесса, — ржёт, крепче обхватывая чужое запястье. — Муха залетит. — Мы же реально разругаемся, — робкое со спины. — Боже, Тэхён, да плевать мне, — замирает, взмахивая руками. — Плевать, слышишь? — разворачивается на пятках, вперив в, кажется, покрасневшее лицо серьёзный взгляд. — Ты спишь совершенно по-дурацки и неудобно, но я был счастлив проснуться даже так, потому что с тобой. Ясно? Тэхён неуверенно кивает. — И фильмы ты смотришь ужасные и неинтересные, но я готов пересмотреть все чёртовы боевики на свете, если с тобой, господи, — запускает руку в волосы, выдыхая через рот. — Это так сильно меня бесит, ты бы знал. Потому что мне плевать на фильм, я даже не запомню сюжет, если ты рядом будешь сидеть, придурок, — уже разочарованно стонет. — Ни одного не помню со времён школы. — Даже свои ужастики? — робко улыбается. — Даже свои ужастики, — уверенно кивает, снова хватаясь за чужую руку. — Треснуть бы тебя, — повторяется, — а жалко. — Успеешь ещё. — Вот именно, а на автобус мы не успеем, если сейчас же не поторопимся. — Всегда можно дойти пешком. Чонгук морщится, пихая Тэхёна локтем в бок. — Так и знал, что это была твоя идея. За спиной звучит утробный смех. — Не совсем, ты тогда умолял покупаться с тобой в реке, а я не знал, как тебя отговорить, — Чонгук мрачнеет. — Сказал, что нет денег и мы уже пропустили все автобусы, и угадай, что сделал ты? Молчит в ответ, не желая признавать очевидное. — Предложил пойти пешком. «С тобой хоть на край света, Тэхён!», — и пародирует с придыханием. — Я такого не говорил. — Уверен? Уже нет. Чонгук вообще ни в чём не уверен, когда дело касается Тэхёна. Его придушить хочется так же сильно, как и поцеловать. Он даже тянется руками, попутно раздумывая. Казнить нельзя помиловать? — У меня есть идея получше кино. И разочарованно стонет. Лучше бы выбрал «казнить». — Нет, мы не в грёбанном фильме, Тэхен, и не будем никого грабить. — Я ещё ничего не сказал. — Ты об этом подумал. — Ты тоже. Переглядываются. Губы сами по себе складываются в улыбку. Против воли. — В следующий раз, — выдыхает. — Я всё-таки настаиваю на том, чтобы успеть на автобус. — Они уже не ходят в такое время. — С чего ты взял? — Два ночи, Чонгук. — В смысле два ночи?.. Тут должна быть строчка о том, что с Тэхёном даже время летит незаметно, но её не будет. И так всё понятно. — Обратно?.. — Ну да… — Юнги-хён- — Нас убьёт. Оба смеются, прижимаясь друг к другу плечом к плечу. — Ты мог не идти тогда со мной, — задумчиво тянет Чонгук, всматриваясь в листья под ногами. — Не мог, — отрицательно качает головой и взгляд ещё чужой ловит. — Кто от таких приключений отказывается? Тут должна быть строчка о том, что Тэхён за Чонгуком хоть на край света. Но её тоже не будет. — Ну да, действительно, — ворчит. — Как же я сразу не догадался. Рядом заливистый смех, и к ладони неловко подбираются чужие пальцы. Чонгук ловит их своими и стискивает крепко, а сердца в груди нет. Оно где-то под ногами. У ног Тэхёна, вероятно. — Я подумал, — тормозит слегка, вынуждая Чонгука остановиться и обернуться, поймав своим вопросительным взглядом чужой нервный. Хмыкает, склоняясь ближе. — Я не целуюсь на первом свидании- Тэхён почти подавляет разочарованный вздох. — Какая жалость, даже тут мы не совпадаем. — Но у нас оно, полагаю, не первое. Обычно Тэхёну все сходит с рук, а Чонгук получает шишки на макушке. А ещё они совершенно разные и одинаковые, что хочется либо выть и головой о стенку, либо всё ещё выть, но уже от беспомощности, потому что сердце в груди — не своё. Всегда было, наверное. Еще с того дня в песочнице. Потому что Тэхёну всё сходит с рук, но все шишки на чужой макушке всегда почему-то жалеет именно он. — Хён, ты мне должен ещё десять тысяч вон, — Чимин с довольной улыбкой отлипает от окна, зашторивая его от греха подальше. Незачем им смотреть на всякие непотребства. — Пять за то, что они всё-таки вернулись обратно, — выставляет перед собой одну ладонь с широко растопыренными пальцами, — и пять за то, что они всё-таки поцелуются-, — выставляет вторую ладонь. Юнги разочарованно стонет и тянется в карман за кошельком. Чимин в ответ лишь сыто улыбается, сминая деньги в ладони, и облегчённо выдыхает, снова бросая взгляд на зашторенное окно: — -наконец-то.