Убей-поцелуй

У Тэхёна с Чонгуком какие-то странные убей-поцелуй отношения уже лет восемь, наверное. Общая компания друзей на двоих, любовь к собакам, один факультет и комната в общаге, не хватает только ещё общей девушки, карапузов и парных колец на пальцах. Но дело в том, что отношения у них всё ещё странные, всё ещё убей-поцелуй, где поцелуи скорее воздушные с лёгкой примесью сарказма и раздражения. То есть девушки на двоих, карапузов и колец на пальцах им не видать. — В следующий раз я её выкину, — в лицо прилетает какая-то тряпка, подозрительно похожая на любимую толстовку, которую, Тэхён думал, он потерял около недели назад. Как она оказалась под кроватью Чонгука, думать не хочется. Тэхён даже не удивится, если окажется, что Чон туда её из вредности спрятал, забыл об этом, сам же сейчас нашёл и разозлился. На Тэхёна, который вообще не при делах. Тяжёлый вздох. Рука стягивает толстовку с лица и швыряет одежду куда-то в сторону, чтобы опять потерялась, наверное. — Только попробуй, и через пару дней увидишь, как твои гантели тягает какой-то потный вонючий мужик в спортзале. На лице Тэхёна милая улыбочка, Чонгука — отвращение. Последний делиться не любит, оттого у него и кружка своя, и гантели, и тарелки, и ложки, мочалки, гели, шампуни, что в целом нормально, но… чайник? Холодильник? Он бы ещё туалет личный купил, лишь бы не делить стульчак с чьей-то жопой. У них в компании даже шутка завелась, мол «Уровень брезгливости: Чонгук», когда надо сказать о ком-то чересчур привередливом. Серьёзно, вы бы видели лицо этого парня, когда приходит его очередь убирать отходы из раковины. С такими темпами он постареет лет на двадцать раньше. Однажды Чонгук вообще так торопился избавиться от этой гадости, что выкинул всё мимо урны. Как его не вывернуло от одной мысли, что придётся всё поднимать вновь — загадка. Но Тэхён тогда знатно повеселился. Тэхён вообще веселиться так-то любит. У него характер такой по жизни: солнечный, яркий. Доверчивость, добродушность, которая, впрочем, пропадает, стоит Чонгуку замаячить на горизонте, отзывчивость, бескорыстность. Тэхён вообще мог бы бесконечно перечислять свои положительные черты характера и сравнивать их с Чонгука, но дело в том, что последний так-то тоже и добрый, и отзывчивый, и бескорыстный, и вообще мальчик-зайчик, души в котором не чает вся компания практически без исключений. Практически — это если не исключать Тэхёна. Отчего отношения у них убей-поцелуй, тоже загадка. Это просто как-то с детства, видимо, повелось. Один вкинул слово, другой прицепился, зацепился. Руками за волосы, так и катались по полу, пока старшие не прибежали и не разняли разъярённых подростков. Они, наверное, и сейчас порой не прочь за лохмы друг друга оттаскать, чтобы пар выпустить, но возраст уже не тот. Не положено. Не комильфо это — двум здоровым лбам кататься по полу общаги и верещать друг на друга уже не детскими и безобидными: «Сам дурак!», — а вполне себе обидными матами. Вот и ходят, рычат друг на друга, взгляды презрительные бросают, да порой такие, что Джин, например, искренне удивляется: — Господи, да вы ж восемь лет общаетесь, — пихает Тэхёна, того, что постарше в сторону двери, — чего грызетесь, как будто в первый раз видитесь? Но дело в том, что с Чонгуком действительно каждый раз как будто в первый. Тэхён смотрит и не может сложить первое впечатление уже лет восемь. С одной стороны бугай-бугаем: руками придушит, ногами до смерти забьёт, тату чисто байкерские, проколы угрожающе поблёскивают в свете ламп. А с другой, вы лицо это видели? Тату на пальцах нервно прячутся в длинные рукава толстовки, на губах улыбка зачастую робкая, глаза чернющие, как две бездны. Смотреть надо осторожно, если затянет, то уже безвозвратно, Тэхён точно знает. Видел на примере его отчаянных одногруппниц. Сам, конечно, всегда в стороне оставался, посасывая пиво из трубочки и глядя как-то мельком, сбоку, на слишком даже какое-то детское для такой устрашающей фигуры лицо. Сбоку это чтобы не затянуло, конечно. — Вы когда-нибудь воевать перестанете, а? — устало заводит свою шарманку Намджун, на что все остальные хмыкают, а Чонгук с Тэхёном закатывают глаза. Сколько можно уже? — Когда Тэхён перестанет разбрасывать свои вещи, хён. И салютует банкой пива, ухмыляясь уголками губ. — Его присутствие меня ущемляет. Пусть перестанет качаться, я не могу спать по ночам в страхе, что он меня придушит. — А ты не делай ничего, за что тебя можно было бы придушить. У Чонгука всё просто, вот плечами и пожимает, взбалтывая спиртовую смесь на дне баночки. — Да тебя ж хлебом не корми, дай докопаться до меня. Бьюсь об заклад, что тебе достаточно просто стоять рядом со мной и слушать моё дыхание, чтобы взбеситься. — Так не дыши. Тэхён только лишь руками в стороны разводит, кивая друзьям, мол: «А я что говорю?». Они активно не любят друг друга еще лет с четырнадцати, с тех самых пор, когда в компанию на тот момент ещё шестерых парней внезапно затесался ещё один, маленький, зелёный совсем, с огромными чёрными глазищами и по-детски надутыми от смущения губами. Возможно, в первые секунды Тэхён подумал, что Чонгук милый. Но то лишь первые секунды, потому что потом все его пять любимых хёнов мгновенно окружили новенького, маленького и милого донсена такой заботой и вниманием, что Тэхён почувствовал себя… брошенным. Жгучее чувство ревности взглянуть непредвзято на нового знакомого не давало, а Чонгук… а что, Чонгук? Он сам по себе ревнивый, брезгливый, немного даже вредный, ему всё личное подавай, делиться чем-либо он точно не будет, вот и хёнами не захотел. А то, что хёны не вещи какие-то, чтобы их делить, подростки не понимали. Наверное, оба даже знали, где кроется корень проблемы, с чего все началось, но- — Серьезно? Вы опять? — Юнги вот менее терпеливый, поэтому и отвешивает каждому по подзатыльнику. Чонгуку — слабее, так как страшно. Тот ведь действительно голыми руками задушит и даже не устанет. Тэхён почти утыкается лицом в стол и морщится болезненно. — Хён, — обиженно, — он- — Тебе двадцать два года, — перебивает с непроницаемым выражением лица, — не кажется, что многовато для детских жалоб? А для бездушных подзатыльников, значит, достаточно ещё? Тэхён даже сопит обиженно, потирая затылок, пока Чонгук под боком только хмыкает с лицом победителя и намеренно не трогает зудящее место удара. И так вообще всегда было: Гуки-то солнышко, и мухи не обидит (мухи сами все обидятся и улетят, когда увидят эти мощные ладони), а Тэхён… а Тэхён, вообще-то, тоже, но его журить не так страшно. И ладно бы они действительно не любили друг друга за дело, но всё ограничивается лишь какими-то высосанными из пальца причинами в стиле: «Он по ночам носом шмыгает и спать не даёт», — или: «Его гантели вечно мешаются под ногами». На резонный вопрос: «А зачем вы, собственно, заселились в одну комнату?», — оба тупят глазки и плечами пожимают, мол, так вышло или просто отшучиваются. Тэхён, если честно, сам до сих пор не понимает, как так вышло. Вроде вот шёл, с другом болтал. Даже не с другом, нет, просто с каким-то парнем с курса, с которым они вместе торчали в приёмке, а потом случайно пересеклись уже на заселении в общагу. — Может заселимся в одну комнату? — Тэхён даже уже рот открыл, чтобы согласиться. А почему нет, собственно? Он всё равно тут никого не знает (кроме Чонгука, но жить с ним — ад). Но тут из коридора послышался топот чьих-то явно слоновьих ног, и Тэхён даже глазом моргнуть не успел, как его снесло какое-то мускулистое (очень знакомое) нечто и почти повисло на плече с: — Хён, — и глаза круглые, снова чернющие, губы почти бантиком, — ты уже решил, с кем будешь жить? У Тэхёна челюсть почти с полом встретилась. Он осоловело заморгал, пытаясь сбросить наваждение. Оно, к слову, как-то не сбрасывалось, а Чонгук всё ещё смотрел голодным котёнком, нетерпеливо притаптывая ногой. Ну и взгляды в сторону новоиспеченного знакомого напряженные бросал. Хён? Да с каких пор Чонгук вообще его хёном начал называть? У них разница в возрасте максимум в полгода, и это даже не главная причина. Обычно «хён» из уст Чона звучало только в качестве издёвки, никак не при… таких обстоятельствах. Руки как-то невольно зацепились за толстовку Чонгука, то ли пытались хозяина на месте удержать, то ли этот прицеп невольный придерживать. Непонятно, короче. — …Что? Чонгук недовольно закатил глаза, явно раздражаясь из-за растерянности Тэхёна. — Ты уже выбрал с кем будешь жить? — и языком цокнул, — хён. — Н-нет… Лицо младшего практически засияло. Каким-то самодовольством, если честно, а не радостью, но не суть. — Тогда давай заселимся в одну комнату? Разум Тэхёна буквально завопил: «НЕТ! НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ! НИ ЗА ЧТО!». Он даже взгляд беспомощный на своего знакомого перевёл, мол: «Помоги. Хелп. SOS». Тот, к превеликому сожалению, трактовал его иначе. — А, прости. Я думал, у тебя тут нет знакомых, — и улыбнулся, главное, виновато. — Ничего страшного, правда. — Так что? Чонгук, повисший на его плече, ни хрена не пушинка и вообще больше дьявол-искуситель, подначивающий на всякие шалости и гадости. — Да-да, — это почти что капитуляция. — Будем жить в одной комнате. Да. Хорошо. Отлично. Ничего не отлично! Это буквально ад! Это хуже ада! Это ежедневная война, упрёки, подставы. Это минное поле, где не знаешь, в какой момент наткнёшься на гантелю или разбросанные шмотки Тэхёна. Вот именно поэтому на вопросы ребят, как так вообще получилось, Чонгук смущённо прятал забитые костяшки пальцев в рукавах, а Тэхён только фыркал: — Сжалился над остальными в общаге. Кто ж его ещё кроме меня вытерпел бы? Да в целом, на самом деле, любой бы вытерпел. Чонгук же с ними и вежливый, и заботливый, и добрый, и поставьте ему памятник, дайте грамоту и золотую медаль за помощь обществу. Это с Тэхёном он кривит губы и закатывает глаза. С Тэхёном он раздражённо пихается локтями и бросается сарказмом. С Тэхёном ядовито сцеживает уважительное «хён» или запирает дверь на замок, когда парень приходит со свиданий слишком поздно, но последнее, к слову, прекратилось довольно быстро. Всего лишь-то, когда Чонгук узнал, что в таких случаях ночует Тэхён вовсе не под дверью, а в комнате своего друга, того самого, с которым хотел поселиться. Но всё это мелочи. Не мелочи это, например, что жизнь их, коварная штука, сталкивает буквально везде, будто насмехаясь. То в один университет запихнула, то вот они комнату делят вдвоём, то Тэхён ведёт девушку в парк, а находит там Чонгука с какой-то миниатюрной брюнеткой, что мило смеётся с его шуток и очаровательно жмурится на солнце. То, что свидание провалилось у обоих, хёнам они так и не говорят. Как и то, что на колесе обозрения они катались вдвоём: Тэхён, вжавшись в поручень спиной и шепчущий под нос молитвы, и Чонгук, ржущий где-то у окна и подначивающий посмотреть вниз. — Ну же, хён, не так уж и страшно. Неправда. Ужасно страшно, настолько, что коленки дрожат и подкашиваются, а к горлу комок рвоты подкатывает, но Чонгук же у нас бессмертный, а ещё ни капли не сострадательный, вот и тянет Тэхёна за руку, подтаскивая к окну, за плечи удерживает крепко, так как последний рыпается из последних сил, вырывается, мычит что-то протестующее. — Тэхён, — смеётся. — Да ты просто взгляни. Тэхён тогда действительно смотрит, и смотрит явно не вниз, а вообще вбок куда-то, где чернющие глаза, что обычно в кошмарах снятся, блестят задором и радостью. Где закатные лучи солнца пляшут по кофейной радужке и ложатся ажурными узорами на скулы, гуляют в волосах и солнечными зайчиками скачут по губам. И правда, совсем не страшно. Страшно — это семинар по криптографическим методам защиты информации, а если быть точнее, то парный проект, который Тэхён делать явно не в ресурсе. Точно не тогда, когда рядом за парту плюхается Чонгук и разворачивается с таким лицом, будто у Тэхёна большие проблемы. — Нет. Чонгук удивлённо вскидывает бровь. — Нет, мы не будем делать проект вместе, сдрысни отсюда. Чонгук хмурит брови. — Я ещё ничего не сказал, — даже как-то беспомощно. — Тебе и не надо, радость моя. Брысь отсюда, не спугивай мне потенциальных партнеров по проекту. Чонгук открывает рот, чтобы, вероятно, ответить так же едко, красиво и обидно, но- — Тэхён, — тот самый парень, да. — Ты будешь со своим донсеном? — Он не мой донсен, — возражает, — и, нет, я не с ним. — Вы поругались? — Для того, чтобы поругаться, нужно сначала подружиться, а мы никогда не дру- — Тэхён просто обиделся, что я не стал смотреть с ним вчера фильм. Тэхён, который просто обиделся, захлебывается возмущением, глядя на Чонгука таким страшным взглядом, что будь тот менее накаченным, точно бы испугался. — А, — тот самый парень, которого Чонгук ещё с первого курса отчего-то очень сильно невзлюбил, удивлённо поднимает брови, — понял. Хорошо, эм, — неловко мнётся на месте, — тогда не буду мешать. Тэхён смотрит в спину одногруппника обречённо, Чонгук — самодовольно. — Так вот, по поводу темы проекта… Удивительно, но работать с Чонгуком просто. Было действительно страшно даже представить, как сильно они могли бы разругаться только из-за одной темы, но она находится быстро, без лишних споров, как и делится работа, и делается вообще весь проект. Тэхён глядит на Чонгука с примесью удивления и заинтересованности — последний вообще грызёт карандаш, уткнувшись моськой в тетрадь, и явно выпадает из этого мира. Отношения их всё ещё поцелуй-убей странные, где поцелуи обычно воздушные с примесью сарказма и раздражения, а убить друг друга они хоть и пытаются, но как-то вяло, с неохотным желанием, будто привыкли так и никак иначе. Иногда тишь да гладь, и Тэхён почти любовно поправляет сползшее с плеч Чонгука одеяло, карандаш с тетрадкой откладывает в сторону, даже улыбается как умалишённый, а потом со злостью хочет это же одеяло затолкать ему в глотку, чтоб подавился, пока тот только лишь посмеивается как-то добродушно, глядя, как его хён разгребает свалку из своей же одежды. Нечего разбрасывать где ни попадя. — Да вы ж постоянно вместе, — говорит однажды Хосок, отправляя в рот горсть чипсов. — Орёте на весь мир, как ненавидите друг друга, а сами оторваться не можете. В один университет пошли, живёте в одной комнате, на свидания ходите. Вы и у алтаря будете шипеть друг на друга и пальцами гневно тыкать? Тэхён на это справедливо возмущается, мол, мы не ходим на свидания! И вообще, это всё случайность! — Я не виноват в том, что Чонгук выбирает те же самые места, что и я! Хосок на это лишь многозначительно хмыкает. — И в том, что вы в итоге шляетесь по паркам вдвоём, забыв о тех, с кем пришли, тоже? На это у Тэхёна ответа не находится. Ему вообще Чонгука анализировать сложно. Сейчас он вот скажет гадость, зыркнет злобно, а потом приляжет головой на колени и промычит сквозь зубы о том, как устал и вообще пожалей меня. Почему Тэхён всегда жалеет, он тоже сказать не может. Просто пропускает пряди волос сквозь пальцы и смотрит тоже как-то сквозь, задумчиво, кончиком пальца невесомо жмёт на родинку под губой, легко проводит по шраму на левой щеке, колется о пушистые ресницы, вслушиваясь в мерное дыхание, и снова улыбается как умалишённый. Отношения у них всегда странные убей-поцелуй, и почему слово убей оттуда они никак не выкинут, не знает никто. Так же, как никто и не знает- — В чём ваша проблема?! — буквально воет Чимин, хватаясь за голову. — Вы же не дети малые так ругаться, хватит! Прекратите! Чонгук сидит на диване, скрестив руки на груди, и глядит обиженно, насуплено, играет с кольцом в губе, а Тэхён вообще психует. Ладони в кулаки сжимает, будто вот-вот кинется, во взгляде буря, грудь вверх-вниз ходит, и ощущение такое, будто они реально сейчас накинутся друг на друга и загрызут. — Вы, блин, с самого знакомства друг друга невзлюбили, — продолжает психовать Чимин. — Может, уже объясните почему? Что происходит?! — Тэхён просто ревновал своих хёнов ко мне. Вот так просто и без каких-либо угрызений совести выдает Чонгук. Так главное беззаботно, что Тэхён глаза широко распахивает, оступаясь, и даже злиться забывает. Юнги, вовремя появившийся в дверях зала, только фыркает, пожимая плечами. — Да вы ж нам оба всегда не очень нравились, чего ревновать-то? С кухни протестующе мычит Джин, потом ещё глухо кашляет, видимо, подавившись. Потом опять протестующе мычит, но это, скорее всего, уже от безжалостных хлопков Намджуна по спине. В комнате тишина. Тэхён делает очень глубокий вдох. — Ты охренел? — и шумно выдыхает. Чонгук и бровью не ведёт. Смотрит своими глазами-блюдцами, не мигает даже. Будто выжидает чего-то, и даже думать, чего он там выжидает, страшно. — Просто не иди туда и всё. — Куда не идти? У Чимина в глазах почти уже слёзы отчаяния. Он ничего не понимает, устал и вообще хочет кого-то придушить: Чонгука просто не выйдет, а Тэхёна, такого внезапно растерянного, отчего-то жалко. — На свидание, — Чонгук выплёвывает это так же злобно, как и его фирменное «хён». — Какое свидание? — С тем… с тем придурком. — Его зовут Ушик, господи, Ушик, а не придурок! — Да без разницы. Ты кого больше любишь, своего донсена или какого-то придурка с курса? — Ты не мой донсен! У Чонгука взгляд ещё более обиженный, а губы поджимаются. Обивка дивана явно страдает больше всех, трещит под напором пальцев, и зубы крошатся, стиснутые от злости. Чимин пихает Тэхёна в плечо, мол, не перебарщивай. А куда уж тут перебарщивать? И так вот все по швам трещат. Ещё чуть-чуть, и кинутся. Либо убьют друг друга, либо наконец-то- — Не иди. — Да объясни ты уже мне причину, почему я не должен. — Потому что, — хмыкает, — у нас проект. — Да мы его доделали почти. — Но не доделали же. — Я свою часть на выходных закончу. — Нет, сделай сегодня. — Да ты обалдел, что ли?! Чимин только взгляд с одного на другого переводит, устало хмуря брови. Вклиниваться страшно и даже немного неловко, но- — Чонгук, ты ревнуешь, что ли? — всё же вклинивается. Тэхён тут же вытягивается по стойке смирно и смотрит ошарашено. Чонгук, впрочем, тоже, только ещё и рот приоткрывает. — Нет, что за бред? — Тэхён истерично фыркает. — А что, если да? — отвечает Чонгук. И смотрит так нахально, с вызовом. Что ты мне сделаешь, а? Ну что? Скажи? У Чимина глаза на затылок закатываются, бормочет под нос что-то нечленораздельное в стиле «боже, сами разбирайтесь, достали» и из комнаты ретируется, оставляя почти бьющегося в истерике Тэхёна со спокойным, как удав, Чонгуком, у которого взгляд бешеный, опять чернющий и пугающий, блин. Валит Чимин под аккомпанемент возмущённого сопения Тэхёна и тикающих где-то на полке часов, дверь тихо прикрывает, и в комнате снова тишина, в этот раз будто рассыпанная гречкой под ногами. Колется, мешается, куда ни ступишь, везде она. Хоть веником выметай. — Ну так что? — Чонгуку вот смелости не занимать, он и на диване весь подбирается, глядит заинтересованно, насмешливо даже. — Такая причина пойдёт, чтобы ты не шел с тем при- Ушиком на свидание? Тэхён сглатывает ком в горле. — Очень смешно. Хмурится, разворачиваясь на пятках, за Чимином собирается посеменить. Ну его, этого Чонгука, сам чёрт не разберёт, что у него там в голове творится. Чонгук вот с этим не согласен: за запястье дёргает неожиданно и сильно, вырывая из груди Тэхёна задушенный писк от испуга. Валятся на диван почти в обнимку. Один пихается, ёрзает, вошкается, убить, видимо, пытается. Второй вообще смеётся, руками крепче обхватывает, ногами тоже, в ухо шумно дышит, пыхтит, но терпит, будто сидящий на нём Тэхён и вовсе ему не мешает. — Ну всё, — сильнее сдавливает ребра. — Всё-всё успокойся, тебе разве не надоело? — Надоело что? — у Тэхёна второе дыхание открылось, как бафф в игре, знаете? Выпил эликсирчик, и силы хоть отбавляй, вот и пинается изо всей дури, зубами в кожу вгрызается, — учиться с тобой в одной группе? Жить с тобой? Общаться? — Ругаться. Замирает как по щелчку пальцев. Голову устало на чужое плечо откидывает, пальцами цепляясь за чужие предплечья. То ли оторвать от себя пытается, то ли ближе прижать. Надоело ли ругаться? Да ещё как. Но у них же отношения такие. Странные, убей-поцелуй, где поцелуи, как бы сильно им не хотелось нормальных, только воздушные с примесью сарказма и раздражения. — Ты прав. Я не хочу быть твоим донсеном, — продолжает нашёптывать дьявол над ухом. Тэхён ожидаемо дёргается, даже локтем куда-то в живот давит, но уже больше для вида. — И другом быть не хочу. — Мы не друзья. — Ага. Просто учимся в одной группе, живём вместе, периодически ходим на свидания. Или стой, ты реально думал, что мы всегда пересекаемся случайно? Замолкают оба. На стене оглушительно тикают часы. Сердце в груди бьётся тоже оглушительно. Так, что до горла подскакивает. Видимо, рвётся в чужие руки. Тэхёна размазывает как желе. Лежит, в потолок пялится, даже не думает. Впитывает в себя руки, обнимающие со спины, шумное дыхание на ухо, бешеный стук сердца в груди, к которой он спиной прижимается. Будто судьей себя ощущает. Но судья он в любом случае продажный, так что приговор будет не иначе, как оправдательный. Или признательный, где признаваться будет сам судья или обвиняемый. Или оба, но исход, очевидно, будет положительный. — А кем хочешь? — со свистом на выдохе. — А ты как думаешь? Тэхён чуть голову поворачивает и думать вообще перестаёт. Теряется где-то в кофейных завитках радужки, блуждает взглядом в растрёпанных от нешуточной такой драки тёмных прядках, стопорится на ломающихся в улыбке губах, и внутренности скручиваются таким же кольцом, как у Чонгука в проколе на нижней губе. Тэхён сейчас никак не думает, залипает молча, разве что как никогда раньше мечтая, чтобы поцелуи между ними перестали быть воздушными с лёгкой примесью сарказма и раздражения. Чонгук — самый талантливый парень на планете. Он за дело берётся, и через день уже профессионал. Телепатию осваивает за доли секунды. Так вот, целоваться с Чонгуком, Тэхён клянется, лучше, чем всё, что они делали до этого. Лучше ссор, лучше упрёков, лучше даже тех мнимых свиданий и минут покоя с дремлющим на коленях Чоном (хотя Тэхён ни в коем случае от этого не отказывается). Целоваться с Чонгуком — это что-то нереальное, за гранью, как минимум, потому, что это даже представлять было смешно и абсурдно, как максимум — потому, что это всё ещё выбивает душу из тела и отсылает её куда-то в другие галактики. — Значит, всё-таки ревнуешь? — хриплым дыханием во влажные губы. — Как будто ты нет. Возможно, тут они оба были не правы. Какие хёны, о чём вы? В свои четырнадцать понять очень сложно, что испытываешь симпатию к этому вот кучерявому, со смешно спадающими на лоб кудрями, или к тому вот большеглазому с наивной улыбкой ребенку. И что злишься вовсе не из-за хёнов, которые резко потеряли весь свой интерес (что, конечно же, преувеличено и доведено до предела) к своему донсену, а потому, что самому хочется. И щёки тискать, и заботиться, и на свидания водить так-то (хёны так, конечно же, не делали). Но это ничего. Главное, что пришли к этому на восьмой год, а не десяток. Теперь можно и на свидания походить без воздушных поцелуев с примесью сарказма и раздражения. Хосок, оперевшись плечом о косяк двери, только бровь иронично вскидывает и гаденько так интересуется: — И всё-таки… вы у алтаря тоже будете шипеть друг на друга и пальцами тыкать?