Фотография

Чонгук точно уедет из этого города. Вот только денег заработает и сразу же уедет. Он готов уже поклясться кровью, если это поможет ему свалить отсюда к чёртовой матери. Тем более, что он умрёт в любом случае, если не свалит. Причём не факт, что из-за невыполненной клятвы. Страшно жить в таких реалиях, где выстрелы под окном — норма, наркотики в детской песочнице — ой, да с кем не бывает? , бездомные на улицах не пляшут и поют песенки, вымаливая воны, а внаглую припирают к стеночке и ножом очень близко к сонной артерии возят, в магазинах на полках пусто или просрочка, и Чонгук реально не понимает, за что судьба уготовила ему родиться именно тут. Нет, конечно, есть богатая прослойка, ближе к центру. Он сам когда-то к ней принадлежал. Ну, а потом отец пошёл по настолько стоптанной тропе, что даже плакать нет сил. Соджу. Одно слово, а сколько боли. Туда отец влил все свои накопления, в том числе и будущее образование Чонгука, и его престижную работу, и счастливое будущее. Нет, ладно, с будущим он, конечно, загнул. Ему всего лишь-то надо заработать денег и свалить. Всего лишь-то… Да за прилавком их убогого магазинчика особо не заработаешь! Чонгук психует ещё сильнее, буквально вдавливая ключ в замочную скважину. Металл противно трещит внутри механизма и, кажется, норовит сломаться, что вообще плохо, но парень настолько зол, что насущные проблемы его вот вообще не волнуют. Его сейчас ничего не волнует. Ну, кроме этого чёртового города и факта нахождения Чонгука в этом чёртовом городе. На небе уже заливается молочным светом луна, вывеска «Магазин «Любимое» потрескивает над самой макушкой, доживая свои последние дни. Почти все буквы и так уже погасли, оставляя только угрожающие «З Л О». Идеальное описание, что места, что города. Красный свет вывески заливает часть улицы, вычерчивает ровные полоски по асфальту, за которыми сгущается мрак. Фонари, видимо, до этого города не дошли, не допрыгали. Досюда как будто, в принципе, цивилизация не дошла. Точнее дошла, но в каких-то обносках, старая и полумёртвая. Из образованных тут только пьяницы, которые могут рассказать на какой из лавочек можно найти таблетки, и баб Анжела, знающая всё и обо всех, особенно о проститутках (то есть, с её слов, обо всех девушках этого городка). Так что поговорить особо не с кем, да и Чонгук особо не стремится. Ну, только разве что с кошками, облезлыми и наверняка лишайными, орущими где-то у помоек по ночам. Они там вроде как битвы за мусор устраивают, у них жизнь кипит, не то что у некоторых. Чонгук в сотый раз вздыхает, пихая ключ в карман и в тысячный раз обещая себе свалить отсюда. Как только заработает денег. Приближается к концу света, но не того света, после окончания которого погибает всё живое и не только, а того, после которого, когда он кончается, наступает мрак. Сплошная темень. Тьма тьмущая. Ну ладно, это уже драматизация. Молочный свет луны всё же слегка освещает улочки, но недостаточно, чтобы чувствовать себя спокойно и безопасно. Хотя тут и при свете дня никогда не почувствуешь себя спокойно. Не в этом городе. Именно поэтому Чонгук, прям вообще ни капли не переживая, шагает в эту самую бездну перед ногами. А потом ему в грудь прилетает что-то очень громкое и визжащее. — ПОМОГИТЕ! СПАСИТЕ! УБИВАЮТ! — верещит так, что уши закладывает, и Чонгук чисто по инерции поддерживает, кажется, пьяное тело, ошарашено хлопая глазами. Где впереди слышится топот ног. Человек пяти. Существо в его руках начинает орать ещё истошнее. — А-А-А! УБЬЮТ! ОНИ МЕНЯ УБЬЮТ! — головой бешено мотает. Так, что не разглядеть вообще, что это за шумное чудовище. Чонгук всё ещё непонимающе моргает, глядя сверху вниз на скрючившееся нечто. Которое, к слову, вдруг орать перестаёт и наоборот замолкает, настороженно прислушиваясь. И ещё Чонгука взглядом осторожным окидывает, подозрительным. Опасающимся. Правда, все опасения уходят на второй план, когда топот ног звучит уже метрах в десяти от них. Тогда существо, которое, впрочем, оказывается каким-то патлатым кудрявым парнем, снова начинает орать, хватает Чонгука за руку и буквально тащит за собой с истеричным: — Бежим! И Чонгук бежит. Без понятия, куда, если честно, но бежит так, будто за ними там вся регулярная армия страны гонится с автоматами наперевес. Только пятки и сверкают, и ключи от магазина, вывалившиеся из кармана джинсов, звякают, грустно ударившись об асфальт. Вот, кстати, именно тогда Чонгук и тормозит. А от кого он, собственно, бежит? Даже руку из захвата выдирает, вынуждая незнакомца панически обернуться и зашипеть, почти как настоящая кошка: — Не тормози ты, нас же прикончат. — Тебя, — сипло втягивает воздух носом, — тебя прикончат. Не за мной же гонятся. Незнакомец на это удивлённо хмурит брови и, кажется, реально задумывается. У Чонгука вот времени думать нет, он судорожно ищет взглядом в кромешной, мать вашу, темноте упавшие ключи и буквально молится всем богам, чтобы это чудовище рядом с ним просто продолжило бежать. А потом раздаётся выстрел. И ещё один. И ещё. Тот, который вбивается в и без того хреновый асфальт прямо у ног Чонгука. Теперь Чонгук не думает. — Валим! — снова басит незнакомец. Снова хватает за руку. Снова срывается на бег. У Чонгука кружится голова, а ещё он петляет, как ненормальный, и матерится во весь голос, когда глухие удары пуль об асфальт раздаются слишком близко с его ногами. Или когда свистят мимо головы. Он даже уже сердца в груди не чувствует — оно колотится настолько сильно, что, кажется, сейчас просто остановится, важно подняв ладонь, мол, сорри, мне надо отдохнуть. Чонгуку, вообще, тоже надо, но отдохнуть он не может, потому что пули всё ещё свистят, потому что его ладонь всё ещё в чужой руке, большой и тёплой, потому что перед глазами темнота какого-то переулка, в который они ныряют от безысходности. А позже — ещё один большой, массивный мусорный бак. Незнакомец замирает прямо перед ним. Мусорным баком. И молча пялится туда несколько секунд, прежде чем быстро отодвинуть крышку и начать карабкаться внутрь, попутно утягивая за собой Чонгука. — Ты что творишь? — вполне себе справедливо возмущается Чон. — Жизнь нам спасаю, — весело хохочут над его головой, и вот это ни хрена не смешно, — лезь давай. И Чонгук лезет. Он вообще сейчас существует в режиме автопилота, а разум спит себе спокойно, пока жопа плюхается в упаковки от сока, какие-то листы бумаги, пакеты с кожурой от картошки, пока стопы ныряют в кучу бычков и жвачек, вперемешку с остальным мусором. Руки как нельзя кстати натыкаются на чьи-то обглоданные кости. Боже, пожалуйста, пусть это будет бывшая жареная курочка, Чонгуку уже хватит на сегодня впечатлений. Они возятся в баке ещё секунд десять, девять из которых оба пытаются сдержать рвотные позывы, а потом напряжённо замирают, услышав топот совсем близко. Как будто прямо через железный корпус бака. Какая-то возня и возмущённый вой кошек, перемешавшийся с матами преследователей. А вот нечего на хвосты наступать, под ноги глядеть надо. У Чонгука в ушах шумит, а ещё незнакомец жарко дышит ему прямо в шею, и это было бы эротично, не будь они в мусорном баке, пока всего в нескольких шагах от них около пятерых явно недружелюбных парней с пистолетами и плохими намерениями вынюхивают каждый угол в поисках беглецов. — Может, в мусорном баке? Оба напряжённо замирают. Даже дышать, кажется, перестают, прижимаясь ближе друг к другу и отсчитывая секунды. Чонгук, видимо, если и уедет из этого города, то только на катафалке. — Да не, — чуть не выдыхает громко и облегчённо. Благо, незнакомец вовремя затыкает ему рот рукой. Липкой и вонючей рукой. Господи, пусть это будет, не знаю, сок от гнилых фруктов или жижа из консервов, а не рвота какого-то пьяницы, что почти прилично опорожнил желудок в мусорный бак, — не успели бы туда забраться. Впервые в жизни Чонгук благодарит бога. За то, что занимается хоть каким-то спортом и держит себя в форме. И за то, что не ел ничего полдня, так что рвотные позывы не такие уж сильные. Напряжённо вслушивается в топот ног, постепенно удаляющийся. Пытается держать глаза открытыми, но голову упрямо кружит, а веки горят, как будто его тут душат, а не спаса- — Дыши, — шепотом на ухо, — они ушли. И Чонгук шумно втягивает воздух носом. Потом, правда, тут же его затыкает и снова активно пытается не срыгнуть прямо на своего собрата по несчастью. Собрат по несчастью хихикает под боком и, судя по звукам, шарит руками по карманам. Секунда, и в лицо ударяет яркий луч фонарика с мобильного телефона, и Чонгук почти матерится, крепко жмурясь. — Прости-прости, — незнакомец активно вошкается, — давай выбираться отсюда и валить потихоньку. Тут уже Чонгук осмеливается снова открыть глаза. Недолго промаргивается, вытирает выступившие слёзы запястьем и наконец-то смотрит на виноватого в худшем вечере за все двадцать лет жизни Чонгука. Глаза тут же хочется снова закрыть. Потому что зрелище перед ними — одновременно худшее и лучшее, что Чонгук когда-либо видел в своей жизни. Незнакомец красив. Типа прям реально красив. Глаза странные, одно с двойным веком, второе нет, лисьи какие-то, хитрые, с маленьким-маленьким чёрным зрачком в кофейного цвета радужке. Взгляд до жути завораживающий и бешеный одновременно. Страшно красиво. На носу очаровательная родинка, и на скуле, и на губе, а они складываются в какую-то совершенно дурацкую, но отчего-то абсолютно нечестно радостную, яркую квадратную улыбку, вьющиеся тёмные кудри спадают на широкий лоб, почти лезут в глаза, взлохмаченные. Он весь какой-то странный, слепленный из как будто несочетаемого, но вместе это — почти произведение искусства. Было бы, не будь на его щеке пятна чего-то красного и липкого, похожего на растаявший фруктовый лед, не будь его футболка вся заляпана всякой дрянью, как и руки, и ноги, и вообще весь он… Будто эксклюзивную фарфоровую куклу выкинули на мусорку. Жалко даже. Чонгук осоловело моргает. — Вылезай, — подталкивает его парень, — давай уже, шевелись, меня сейчас реально стошнит. «А по чьей милости мы вообще тут оказались?!» — очень хочется заорать Чонгуку, но это пока что чревато последствиями, поэтому он лишь злобно пыхтит, спрыгивая на землю, и ещё несколько раз подскакивает на одном месте, искренне надеясь, что так от него отлепится всё, что успело прилепиться, пока он ныкался, как какой-то воришка, в мусорном баке. Незнакомец на сие действо вообще не смотрит — его ладонь куда интереснее, видимо. Та самая ладонь, которой он заботливо затыкал рот Чонгука, к слову. — Иу, — с отвращением откуда-то из тьмы впереди. Чонгук моментально переводит взгляд на парня, а тот, подсвечивая свою руку фонариком, выставляет её ладонью вперёд. Той самой ладонью, которой милосердно затыкал Чонгуку рот. Той самой ладонью, которая… Его всё-таки рвёт. Громко и с чувством, прямо в тот же мусорный бак под боком. Пока он опустошает запасы желчи в своём желудке, незнакомец подбадривающе похлопывает по спине несчастного, судя по всему, сочувствуя от всей души. И радуясь, что на месте Чонгука не он. …всё же оказалась в чей-то рвоте. — Ну, зато мы живы. И это звучит так абсурдно радостно, что парню хочется сломать нос. И руки. И ноги. И позвоночник. Скрутить его в морской узел и притащить тем злым парням с пистолетами на растерзание. Вот тогда, кстати, Чонгука наконец-то прорывает. Причём в прямом смысле: резкий рывок вперёд и рукой наугад, но всё равно точно в цель — за ворот заляпанной футболки — и притягивает почти носом к носу. — Слушай, ты- У парня, кажется, коленки от страха подгибаются, оттого он и почти рухает вниз, на асфальт. Благо, предусмотрительный Чон вовремя впечатывает незнакомца в стенку и грозно нависает сверху. — -ты, придурок- — Я Тэхён, — и это звучит так абсурдно обиженно, что Чонгук на секунду затыкается, сверля сверкающие в темноте лисьи глаза непонимающим взглядом. — Тэхён, — повторяет на выдохе, будто смакуя имя. Плавно перекатывает на языке, миролюбиво улыбаясь во все тридцать два зуба, — А я Чонгук, приятно познакомиться. Только что обретший имя парень, судя по блеснувшим во тьме белым зубам, тоже растягивает губы в улыбке. — И мне очень при- — КАКОГО ХРЕНА ТЫ, ТЭХЁН, ПОТЯНУЛ МЕНЯ ЗА СОБОЙ?! ОДНОМУ НА ТОТ СВЕТ ОТПРАВЛЯТЬСЯ СКУЧНО?! — Почему на тот свет, мы же спа- — БЕЖАЛ БЫ СЕБЕ ДАЛЬШЕ, НЕТ, НАДО БЫЛО ТЕБЕ ПОТАЩИТЬ МЕНЯ ЗА СОБОЙ! МОЗГОВ СОВСЕМ НЕТ?! — Вообще-то- — ДА МНЕ ПЛЕВАТЬ, ПУСТЬ ХОТЬ ВСЕГО ТЕБЯ ТАМ ИЗРЕШЕТИЛИ БЫ, НА КОЙ ЧЁРТ ТЫ ЗА МЕНЯ СХВАТИЛСЯ?! Я ЧТО, ПОХОЖ НА ГЕРОЯ, КОТОРЫЙ ПО НОЧАМ ПРОМЫШЛЯЕТ СПАСЕНИЕМ ДОЛБОЕБОВ?! — Я растерялся, ясно?! — переходит то ли на писк, то ли на визг, судорожно отпихивая от себя нависшую угрозу, — псих. Чонгук медленно отпускает ворот футболки Тэхёна, отступая на пару шагов назад. Шумно тянет воздух носом. Глухо стонет в прижатые к лицу ладони. Морщится от запаха. — Я ещё и весь мусором из-за тебя пропах, — это уже звучит даже не злобно, а жалобно. — Да ладно тебе! Когда ты ещё в жизни будешь убегать от пуль и прятаться в мусорном баке. Считай, почти побывал в крутом боевике! Офигеть. Это ему теперь радоваться что ли, получается? — Поверь мне, — ядовито шипит, — я и без этого жил бы и не тужил. — Будет что рассказать детям. — Я гей. — Оу. Ну… значит, не детям. Книгу напиши, такие разлетаются, как горячие пирожки на вокзале. Добавь ещё туда главную героиню, ой, героя, искры страсти, любовь под свистящими пулями и будет настоящий бестселлер! Нет, реально, взгляд у этого Тэхёна какой-то бешеный. — Ты ненормальный. — Я просто пытаюсь искать плюсы во всём, — поднимает указательный палец вверх с видом самого настоящего знатока. — Ещё пара слов, и я начну искать плюсы в сроке за убийство. Чонгук, конечно, больше под нос это бубнит, разворачиваясь на пятках, но Тэхён, видимо, всё же слышит его, раз продолжает нести ересь: — Да какой там срок? Тут человека убьют, никто и не узнает. Хочется нервно рассмеяться. Он тупой или просто притворяется? — То есть ты сейчас реально дал добро на твоё убийство? Моментально меняет траекторию, приближаясь почти вплотную к мигом растерявшемуся парню. Глаза широко распахнуты, рот приоткрыт. Моргает, блин. — Ты… про меня? Чонгук растягивает губы в хищной ухмылке. — Есть за что, ты так не думаешь? — Но мы же живы, — робко так улыбается, боязно, руками цепляясь за обтянутые в заляпанную толстовку плечи парня напротив. У Чонгука нервно дёргается бровь. У Тэхёна — губы. Глаза бегают, как у напуганного кролика, пальцы сминают толстовку в складки, сжимаются до побеления, и вообще он весь дрожит, почти шатается. Чонгуку даже совестно становится, вот и выдыхает шумно, снова разворачиваясь на пятках. Ковыляет к выходу из переулка, мечтая скорее попасть домой в скрипучую, но всё ещё тёплую кроватку. Уснуть, проснуться и понять, что это был всего лишь сон. — Ты куда? Удивлённое сзади. — Подальше от тебя. Тэхён цепляется за его руку совершенно, мать вашу, неожиданно да ещё и почти виснет на ней всем своим весом, заставляя охнуть от испуга. — Что творишь? — устало и беззлобно. — Не уходи. — Господи, да отвали ты от меня, — даже сбросить его с руки пытается, но тот намертво вцепился, клещ проклятый. — Не могу, мне одному страшно. Кот из Шрека отдыхает, господа. Чонгук чертыхается, прикрывая глаза, чтобы не видеть этот абсолютно точно ненормальный, но всё ещё напуганный и умоляющий взгляд напротив. Ну что за фигня — обращается уже к мрачнеющему над головой небу — за что ему такое наказание? Мало ему жизни в этом захолустье, так ещё и боевиков подкинули с какими-то долбанутыми на всю голову Тэхёнами. — Господи, просто иди домой. — Не могу. А вдруг они уже узнали мой адрес и ждут меня там? — Гадость моя, они вряд ли вообще твоё лицо разглядели. — Сам гадость, и ты не можешь знать наверняка! — Господи, за что мне всё это?.. — Они и у тебя дома могут уже быть. — Это уж вряд ли. — Ты не можешь знать наве- — Что ты от меня хочешь? Чтобы я остался с тобой? Не могу, — и разводит руки в стороны, всё же сбрасывая с себя Тэхёна, — вдруг ты преступник. Они же не просто так за тобой мчались, — и вглядывается в кофейную гущу в глазах напротив. Тэхён на это обиженно морщится, взмахивая руками: — Да ничего я не сделал, ясно?! Понятия не имею, почему они за мной гонятся! Я просто домой шёл, а они выскочили и начали стрелять! — И ты хочешь, чтобы я в это поверил? Парень обиженно складывает руки на груди и высоко задирает подбородок. — Не хочешь, не верь, — пафосно и злобно, на что Чонгук фыркает, снова разворачиваясь на пятках. Ну его, этого Тэхёна, — но я правда ничего не сделал, — жалобное вдогонку. — Агрх, — зарывается рукой в волосы, раздражённо взъерошив их, — чёрт с тобой. Пошли. — Куда? — Куда глаза глядят, блин. Пошли домой ко мне. У меня их точно не будет, я тебе обещаю, — оглядывается через плечо. Тэхён ломается ещё где-то пару секунд, видимо, раздумывая над предложением, но всё же кивает, в два шага нагоняя уже отошедшего Чонгука. — Ладно, пойдём. — Не цепляйся за меня. — Да ладно теб- Замолкает. — Что? — у Чона сердце в пятки уходит, если честно. Головой по сторонам крутит, щурится, всматриваясь. Тэхён же отцепляет пальцы от его руки и зачем-то семенит обратно к баку. Чонгук растерянно наблюдает за тем, как это чудовище карабкается обратно. В мусорный бак. Возится там, кряхтит. — Я сумку забыл, — приглушённое изнутри. — Чего? — Сумку, — кучерявая макушка Тэхёна выныривает наружу вместе с рукой, в которой зажата спортивная сумка, — у меня там ноутбук, с которого я работаю, — поясняет, уже спрыгивая на землю. — Ты всё это время носился с сумкой? Ноутбук важнее жизни? — Так если бы я выжил, то без ноутбука долго не протянул. Это мой единственный заработок. Чонгук качает головой, прикрывая глаза. Вот же странный парень. Вокруг них сгущается мрак, прилипает к ладоням, а на небе слепит диск луны. От них ещё мусором разит за километр так, что даже кошки разбегаются — Чон прослеживает одну взглядом и расстроенно вздыхает. Очередной ужасный день в ужасном городе. — Ты один живёшь? Тэхён перехватывает сумку поудобнее, закидывает её на плечо, свободной рукой снова цепляясь за рукав толстовки Чонгука. Последний уже даже не возмущается. — Чисто формально нет, но там сейчас никого, не переживай. — С родителями? — Ну, типа. — А почему формально? — Отец пьёт где-то несколько суток подряд, появляется дома, просыпается и снова валит пить. А мама умерла. — Оу. Прости. Чонгук только лишь отмахивается. Косит взгляд левее, на Тэхёна — тот по сторонам напряжённо озирается, поджимает губы. Привыкшие к темноте глаза уже различают эти многочисленные родинки на лице наряду с грязными пятнами на скулах. Пышная копна волос едва колышется на ветру, чёлка лезет в глаза, и парень слегка мотает головой, пытаясь их сбросить. Отчаявшись, уже просто изо всех сил дует себе под себе нос. Получается паршиво. Его бы помыть, причесать, и реально какой-то бог получится. Чонгук даже не знал, что у них такие в городе водятся — сжалившись, всё же зачёсывает Тэхёну челку назад. Главное не придавать этому значения. Главное- — Спасибо, — и губы снова расплываются в совершенно дурацкой квадратной улыбке. — А ты? Чонгук неловко прокашливается, отворачивая голову. Не стоит смотреть на это недоразумение. И стоит помнить, что случилось из-за этого недоразумения. По нему буквально палили из пистолета, потом они ещё искупались в мусоре, а ещё Чонгук потерял ключи от магазина. Чёрт, ключи. Разочарованный стон с трудом, но всё же получается сдержать. — Что? — С кем живёшь? — А, — Тэхён озадаченно чешет затылок, снова неловко улыбаясь, — один. — А родители? — Уехали. — И оставили тебя здесь? — Ну, — парень беззаботно пожимает плечами, крепче стискивая рукав толстовки Чонгука в своей ладони, — они не лучший пример для подражания, — и смеётся, главное, беззаботно! Мд-а-а, а Чонгук ещё на свою жизнь жаловался. — А девушка? — Какая девушка? — Девушки у тебя нет? Чонгук точно знает, что даже в этом захолустье есть нормальные, адекватные люди — что парни, что девушки. А с лицом Тэхёна… ну, странно будет, если у него нет девушки. Он ведь красивый. Очень. — У меня нет девушки. Это как? В смысле? Чонгук даже окидывает его недоверчивым взглядом, снова лишь убеждаясь в невозможной красоте парня. Или, может, он красивый, пока помятый, подбитый и весь в мусоре. Гадкий утёнок, который в лебедя никогда не превратится. Или просто долбанутый настолько, что к нему никто не хочет приближаться. — Я гей, — скомкано и неловко, кажется, замечая недоумение на лице Чонгука. Будто молотом по наковальне. В ушах звон. — А что так скромно?.. — со свистом из лёгких. Тэхён сначала возмущённо открывает рот. Сипло тянет воздух. Закашливается. Взмахивает руками, но они так и остаются висеть в воздухе примерно на уровне его лица. И только потом сжимает ладони в кулаки и сдавленно то ли шепчет, то ли просто хрипит: — Ну знаешь, не каждый день я натыкаюсь в этом убогом городе на красивого парня, так ещё и гея. Ты сбил меня с толку ещё тогда, когда я около магазина на тебя наткнулся. Чонгук смущённо фыркает. — Ты ещё скажи, что только поэтому потащил меня за собой. Тэхён задумчиво жуёт губу, глядя себе под ноги. Отмалчивается секунд десять и только потом поднимает голову и обезоруживающе улыбается: — Боюсь, что так. Очень хочется вот сейчас взять это чудо и просто приложить, не знаю, головой об асфальт. Или о стенку дома. Господи, что за придурок? Потащил за собой ни в чём не виноватого парня только потому, что его лицо оказалось красивым. Да его надо держать на безопасном расстоянии от общества, чтобы не вводил в заблуждение своим лисьим взглядом и не вынуждал петлять зигзагами под пулями. — Ты… — цедит сквозь зубы. Наваждение как-то разом спало. Какая, к чёрту, красота, когда тут тебя убить пытаются. И эта самая красота в этом виновата?! Тэхён опасливо пятится назад, выставляя руки перед собой и улыбается нервно. — Сколько тебе лет? — внезапно выпаливает, стоит Чонгуку уже почти вжать несчастного парня в стенку. Чон теряется. Хлопает глазами удивлённо, хмурится. Злость как ветром сдуло. — Двадцать, — недовольно фыркает, отворачиваясь. Чего беситься, если уже ничего не изменишь? — А мне двадцать два. — И что? — А то, что я твой хён, и обращаться ты должен соответствующе. Чонгук задыхается от возмущения. — Ты в курсе, что хёны в идеале должны заботиться о своих донсенах, а не втягивать их в опасности?! Тэхён хохочет, успокаивающе похлопывая Гука по спине. Руки бы ему оторвать за эти хлопки. — В идеале, Гуки, ты сам сказал. А я не идеальный, так что… — кусает губы, сдерживая улыбку, и глазами стреляет — те сверкают в темноте каким-то ненормальным блеском. — Прости, привык довольствоваться только лучшим. И это вообще абсолютное вранье, потому что тогда не было бы в этом городе Чонгука, не сидел бы он в мусорном баке и не тащил бы сейчас какого-то пять минут назад незнакомого парня к себе домой. Возможно, именно об этом, кстати, и собирается сказать, возмущённо открывший рот Тэхён, но Чон действует на опережение. Толкает его в какой-то закоулок, раздражённо шикая на застонавшего от боли в приложившимся об стену затылке парня. Выглядывает из-за угла напряжённо, нервно всматриваясь во тьме в кучу парней в метрах тридцати от них. Разговоров почти не слышно, да и сами их фигуры только угрожающе передвигаются во мраке так, что даже не поймешь, те это или не те. Тэхён под боком стонать всё же перестает. Начинает орать. — Ты же сказал, что у тебя дома их не будет! Чонгук почти бьётся головой о стену от бессилия. — Скажи, ты тупой или притворяешься? — придвигается лицом почти вплотную к Тэхёну, — не ори, они нас услышат, — шипит дикой кошкой, — и это не мой дом, придурок. И, возможно, предугадав грядущие возмущения, предусмотрительно затыкает этому недоразумению рот ладонью. Той, которая относительно чистая. Тэхён угрожающие выпучивает глаза, мол, отпусти. Мотает головой, даже пихается, пинается, кусается… — Ай! Ты бешеный, что ли? — Хён! Для тебя я хён, — громко шепчет, прерываясь на частые вздохи от взыгравшего в крови возмущения. — Ты не думаешь, что уже поздновато переходить на формальности, хён? — словно яд со слов сцеживает, гневно сжимая ладонями чужие плечи. — Банальное уважение никто не отм- — Эй, кто там? Оба мгновенно затыкаются. Обмениваются перепуганными взглядами. Языки прилипли к нёбу. Сердце в груди — не своё, и не бьётся. Тоже замирает. — Бежим, — кое-как давит из себя Чонгук, цепляя Тэхёна за локоть. И снова срывается с места. Летящие в их спину пули, конечно, добавляют адреналина в кровь, но уже не так пугают, как в первый раз. Тэхён почти волочится за ним, надрывая глотку своими орами, которые мешаются со свистом пролетающих над головой патронов и шумом крови в ушах. Чонгуку хочется выключить у звука мир. — Ты прекратишь орать или нет! — оборачивается через плечо, чтобы увидеть бешеную улыбку на губах Тэхёна и ненормальный блеск азарта в кофейных глазах. Вот же чокнутый, — мы так никогда от них не оторвёмся! Надо отдать чудику должное, орать он всё же перестает. Послушно переставляет ноги, ладонью крепко вцепившись в руку Чонгука. Петляет по закоулкам, жадно хватая воздух ртом, старается не оглядываться — страшно до усрачки. Останавливаются они только перед речкой-вонючкой, что-то в роде местной достопримечательности. Обычная лужа, начинающаяся почти на конце города и уходящая куда-то за его пределы. Ходят легенды, что она даже там в какую-то другую впадает и вода там чище, и поток сильнее, но об этом времени думать нет, поэтому Чонгук и тянет Тэхёна за собой прямо к воде. — Эй-эй, стой, — а тот внезапно упирается пятками в землю, не даётся, — ты куда собрался?! — Господи, да не ори ж ты, — качает головой, — плавать умеешь? — Да, — недоверчиво, с лёгким прищуром. — Отлично, поплыли, — и подталкивает Тэхёна ближе к краю, мол, прыгай. — Совсем сдурел?! У меня ноутбук! И телефон! — Господи, тебе ноутбук дороже жизни?! — Это мой единственный заработок! — На кой чёрт тебе заработок, если через пару минут ты превратишься в труп?! Тэхён, возможно, и хотел бы что-то сказать в ответ, но Чонгуку в край надоели эти препирания, поэтому он просто толкает его ладонью в спину. Прямо в воду. Недолго слушает вопль полетевшего вниз парня. Что-то на жалобном, по типу «Мой ноутбу-у-ук», а потом плеск воды и долгожданная тишина. Вот тогда он тут же ныряет следом. Вода к началу мая ещё прогреться не успела от слова совсем, оттого и тело пронзает тысячами ледяных игл, а сердце, кажется, останавливается на секунду, в край охреневшее от таких поворотов. Чонгук выныривает на поверхность, отфыркивается, взглядом ищет уже практически привычную тёмную макушку. Находит, к сожалению. — Я уж думал, ты утонул, — подплывает ближе. — Не дождёшься, — а у самого зуб на зуб не попадает. — Поплыли! — и снова ныряет с головой в воду. Летом местные детишки любят устраивать в этой луже целые заплывы. Их вот вообще ни капли не волнует, что вода явно не должна пахнуть канализацией, не должна быть цвета чьей-то диареи, и на её поверхности уж точно не должны плавать отходы, презервативы среди которых — самая безобидная из возможных вещей. Трупы — почти обыденность. Чонгуку, впрочем, на все эти нюансы сейчас тоже глубоко наплевать. Он лишь губы плотнее сжимает, чтобы, не дай бог, не наглотаться этой дряни, и активно плывет. Тут минут десять-пятнадцать, и они уже за городом будут, а там уже их вряд ли искать будут. Только лишь изредка проверяет поспевает ли за ним я-превращу-твою-жизнь-в-кошмар-Тэхён — он отстаёт не сильно, но запыхался конкретно, порой даже так опасно идёт ко дну, что страшно становится. И совестно. Могли же опять по переулкам попетлять и спрятаться. Если этот чудовищный красавец потонет из-за такой глупости, это будет кощуство. На берег они выползают уже практически без сил. Чонгук утыкается мокрым лбом в песок и жадно глотает воздух ртом, борясь с желанием выблевать лёгкие. Тэхён тоже приваливается где-то неподалеку. С трудом переворачивается на спину с какими-то булькающими звуками, шарит руками по земле, видимо, проверяя наличие сумки. Боже, этот идиот- — Ты зачем сумку с собой потащил? Твой ноутбук уже не спасти, — выдыхает уже даже не злобно — вымученно. Ну что за чудик? — Я его в рис засуну, — хрипит под боком, прикрывая запястьем лицо. — О да, рис его точно спасет, хён. — Не попробую — не узнаю. Чонгук только хмыкает безрадостно, кое-как отрывая свою тушу от земли. Одежда неприятно прилипает к телу, а от прохладного ветерка становится не то что зябко — холодно. Кажется, тихий стук, смешивающийся с шелестом листьев — это зубы Тэхёна. Чонгук слегка поворачивает голову, разглядывая своего собрата по несчастью. Его мешковатая футболка вплотную прилипла к телу, оттого тот и кажется худющим, костлявым — господи, он вообще чем-нибудь питается? Мокрые волосы распрямились и облепили голову на манер шлема — парень ерошит их руками, пытаясь подсушить, убирает челку с лица, выжимает влагу из одежды. Фыркает постоянно, носом шмыгает. — Не орал бы, нас бы и не заметили. — Зато мы помылись. Ну, такой себе душ, честное слово. Теперь от Чонгука несет не помоями, а канализацией. Час от часу не легче. — Я бы предпочёл дома, в комфортном и тёплом душе. Про комфортный это он, конечно же, загнул, но знаете? Даже жестяной тазик с кипятком будет лучше этой коричневой лужи. — Зато какой прилив андреналина! — Да мне и без него прекрасно жилось. Тэхён мотает головой, как щенок, разбрасывая брызги вокруг себя. Чонгук морщится, стирая попавшие на лицо капли. — Ты не понимаешь, — взмахивает руками, подбираясь ближе, — адреналин в определённые моменты жизни даёт человеку возможность преодолеть опасность. Типа, знаешь, — задумывается, щелкая пальцами, — мм… как усиляющая броня в какой-нибудь РПГ или зелье, чтобы человек бац, — пучит глаза, широко расставляя пальцы рук, — и через забор перепрыгнул, чтобы убежать от преследователей. Круто же! — и снова довольно улыбается, чокнутый. — Что-то я не видел, как ты через заборы перемахиваешь… — Чонгук, — Тэхён смеется, — да я бы в жизни столько не пробежал, сколько сегодня. Сдулся бы через пять метров. Ну да, есть чем гордиться. Искупался в помойке, потом в водной помойке, танцевал под пулями и нашёл гея в этом захолустье. Удачный денёк, как ни крути! — А ещё адреналин способствует выработке эндорфинов и дофамина, которые нужны человеку для хорошего настроения. — Ты поэтому такой счастливый? Тэхён мотает головой, опираясь ладонями за спину. — Нет, просто у меня напарник по несчастью красивый. Невольный напарник по несчастью, минуточку. Чонгук сжато выдыхает сквозь зубы и крепко жмурится, пытаясь избавиться от наваждения. Наваждение, к сожалению, не проходит, а лишь носом громче хлюпает, пока тянется руками к своей драгоценной сумке. — Замёрз? Глупый, вопрос, Чонгук. Конечно, замёрз, его ж буквально колотит. — Всё в порядке. — Сними футболку, чтобы просохла. — Нет-нет, всё су- Вжикает молнией сумки и замирает. — Чонгук… — жалобно и напуганно. — А? — Я, кажется, понял, почему они за мной гнались… *** — То есть ты реально, блин, не смог отличить свою сумку от чужой? — не перестаёт беситься Чонгук, наворачивая круги вокруг сжавшегося в комок Тэхёна. — Было темно, — испуганное блеяние. — Било семно, — корчится, злобно передразнивая, но в ответ слышит лишь сдавленный всхлип и опять шмыганье носом. Останавливается. Выдыхает в прижатые к лицу ладони. Садится на корточки. Тэхён в рассветных лучах солнца кажется совсем бледным от испуга. Глаза покраснели от с трудом сдерживаемых слёз — две всё же скатились по порозовевшим от холода щекам. Одежда ещё не до конца высохла, но вот волосы уже снова скрутились в кудряшки и рассыпались шёлком по макушке, опять бесстыдно лезут в глаза, колыхаясь на ветру. Чонгук тяжело вздыхает, осторожно зачёсывая пряди Тэхёна назад. — Ну и чего ты нюни развёл? — Так оказалось, что они реально меня за дело ищут, — испуганно шепчет, прикрывая глаза, — я думал, там какая-то ошибка вышла. Они погоняются за мной и перестанут, а тут… Беспомощно разводит руки в сторону, бросая заплаканный взгляд на сумку. Полную долларов сумку. — И ноутбук жалко, — добивает. Чонгук коротко смеётся, думая о том, что только Тэхён будет плакаться о каком-то там ноутбуке, когда на его кучерявую макушку свалилось столько денег. Мокрых правда уже, но всё ещё денег. — Не реви, хорошо? — осторожно тянет к себе за плечи, приобнимая. Руками по спине водит успокаивающе, носом утыкается в кудри. Пахнет канализацией и немного помойкой. Просто шикарно, — мы что-нибудь придумаем. — Что придумаем? — поднимает заплаканный взгляд выше, нервно поджимая губы. — Они откроют по нам огонь, как только увидят. Я даже не знал, что там деньги, господи. Если бы знал, сразу же бы- И тихо стонет, утыкаясь лицом в плечо Чонгука. — Слезами делу не поможешь, — зарывается пальцами в волосы, слегка массируя голову, — давай сейчас пойдём домой, отоспимся, а потом решим, что будем делать, хорошо? Тэхён что-то согласно мычит, не раскрывая глаз. Ночь и так высосала все силы, а огромная сумма денег, найденная в сумке, добила окончательно, так что парень готов уснуть прямо тут, на берегу речки-вонючки уткнувшись носом в пропахшее канализацией плечо Чонгука. — Хён, — слегка тормошит его, — давай, вставай. Парень только стонет разочарованно, но на ноги встаёт, слегка пошатываясь. Смотрит на сумку и как будто тошнота к горлу подкатывает — Чонгук со вздохом закидывает её на своё плечо. Осторожно цепляет ладонь, тянет на себя. — Пойдём. Не переживай, всё будет хорошо. Мы со всем разберёмся. Когда бездушное «ты» сменилось на теплое «мы», они оба, кажется, пропустили. *** Или не будет. Хорошо не будет, то есть. Чонгук напряжённо поднимает руки, пока Тэхён пытается его же оттолкнуть с тихим змеиным шипением: — Беги, идиот. — Сам идиот, — ещё и огрызается, — просто подними руки, может, получится договориться. Тэхён нервно кусает губы, бегая взглядом по пяти явно недружелюбно настроенным парням и все же медленно поднимает руки вверх. Дуло направленного на него пистолета разжижает кровь, заставляя её в агонии метаться по телу. И сердце мечется, переживает. За Чонгука, наверное. — Мы не будем убегать, — говорит тем временем Чонгук, бросая сумку на землю, — Тэхён просто перепутал сумки и заметил только сейчас. Забирайте. Один из парней неверяще хмыкает. — А на кой чёрт тогда убегал? — А ты бы не стал убегать, если бы за тобой пятеро громил погнались?! — почти взвизгивает от негодования Тэхён и тут же сдавленно ойкает, стоит тому самому недружелюбному парню снять пистолет с предохранителя. Чонгук тут же заслоняет его собой. — Испугался. Вы, вообще-то, стреляли по нам, — вскидывает бровь, — мы обнаружили, что в сумке деньги только недавно, — они, правда, теперь мокрые… но об этом, наверное, говорить не стоит. Тут один из парней удивлённо поднимает брови, вопросительно промычав: — Какие деньги? Тишина… Ветер подгоняет песок и разбросанные по городу листовки. «Акция два рулона туалетной бумаги по цене трёх» — врезается в ногу Тэхёна, и тот нервно дёргается, сбрасывая лист. Да за такие деньги легче этим самым листом и подтереться. — Те, что в сумке, — неуверенно тянет Чонгук. — Там были деньги? — Ну да… — Боже, — парень всплескивает руками, — а я думал, вы хотите фотографию моей мамы украсть! Если бы не невозмутимые лица остальных четырех парней, Чонгук бы точно подумал, что это какая-то шутка. Жестокая шутка, но парень всё ещё продолжает что-то быстро говорить, приближаясь к двум страдальцам и с шипением просит остальных опустить пистолеты. — Я Джин, — ещё и руку протягивает. Тэхён со спины с такой силой цепляется за толстовку Чонгука, что она, кажется, трещит. Сам Чонгук неуверенно, но руку всё же пожимает. — Чонгук. За моей спиной Тэхён. Он ни в чём не виноват. — Да понял я, — отмахивается парень, — понял. Вышло недоразумение. Простите! Офигеть недоразумение. А если бы они кому-то голову прострелили? Что бы это тогда было? Печальное недоразумение? Джин тем временем присаживается на корточки и начинает рыться в сумке — тут у Чонгука сердце уходит в пятки — недолго шарит карманы и наконец-то коротко и радостно вскрикивает, поднимая в руке, господибольшоеспасибо, ламинированную фотокарточку. — Нашёл! — То есть вы ради какой-то фотографии, — осторожно начинает блеять из-за спины Чонгука Тэхён, — стреляли по нам и гоняли по всему городу? А если бы вы кого-то убили?! — срывается на крик. — Во-первых, — парень выставляет перед собой раскрытую ладонь, — не какой-то там фотографии, а фотографии мамы, во-вторых, мы солью по вам стреляли. Никто бы не умер. У Чонгука нервно дёргается глаз. У Тэхёна — губы. Он буквально кулаки сжимает и внезапно смелый весь такой, хуй-горой выходит вперёд, гневно взмахивая кудрями, пытаясь смахнуть их со лба, и: — ДА ВЫ ОХУ- Дальше только невнятное бормотание, мычание, недовольное сопение вперемешку с глухими ударами локтей о чужие рёбра и милая улыбочка Чонгука, который прервал поток брани одной своей широкой ладонью, зажавшей рот Тэхёна. — Простите его, он на нервах весь, понимаете? Мы всю ночь по городу носились, в мусорном баке прятались, в реке плавали, — кстати, именно в этот момент Джин внезапно ведёт носом и едва заметно морщится. Ну да, запах такой себе, понимаю. — Вы это… вместе, что ли? — зачем-то уточняет Джин, и Чонгук без понятия, зачем парню эта информация, но на всякий случай кивает. И нервно уточняет. — Да-да, безумно любим друг друга, пожалуйста, не убивайте его. Вот на этих словах Тэхён, к слову, наконец-то перестаёт рыпаться. Замирает на пару секунд, потом обмякает, почти растёкшись спиной по груди Чонгука, только лишь ладонью по всё ещё зажимающей его рот руке похлопывает, мол, отпусти. А позже взгляд ошарашенный поворачивает. Но ни слова не говорит. Чонгук давит из себя улыбку. — Да не будем мы вас убивать, господи, — ворчит на где-то фоне Джин, — мы ж не изверги какие-то. Ну, с этим бы, что Чонгук, что Тэхён, поспорил бы. Но об этом лучше умолчать, наверное. — Ладно, простите за доставленные неудобства, — и рукой машет, — погнали, ребят. И реально собирается свалить со всей этой своей сворой амбалов, любовно прижимая фотографию мамы к груди. — А деньги?.. Чонгук мило улыбается, всеми фибрами души желая придушить Тэхёна за его длинный язык. — Деньги? — Джин оборачивается, мазнув растерянным взглядом по сумке, — а-а, деньги, — выдыхает, — берите себе. Считайте, что это компенсация за то, что вы искупались в помоях. — Но… мы не можем их взять, — робко протестует Тэхён, и его всё ещё хочется придушить. — Нет, вы всё-таки берите. — Нет-нет, это же ваше, забирайте. — Нет, мне не жалко. У меня ещё много. Берите. — Вы не так много неудобств доставили, чтобы так расплачиваться, — и ещё руками смущённо машет. — И всё-таки я настаиваю. — Н-нет… Чонгук только с самым ошарашенными видом перескакивает взглядом от Тэхёна на Джина и обратно, явно не понимая, как таких людей вообще планета носит. Один сейчас просто отказывается от целого состояния в пользу фотографии. Второй просто так отказывается, потому что, ну, неловко (и ножкой по земле ша-арть). — Спасибо большое, мы всё возьмем, — перебивает этот дурдом и о-очень выразительно глядит на Тэхёна. Так, что последний моментально прикрывает рот и хмурится, надув губы. И вообще больше ни слова не говорит, пока Джин с его дружками, еще десять раз попрощавшись, не уходят восвояси. Вот тогда-то он и нападает на Чонгука с: — Ты в курсе, что бесплатный сыр только в мышеловке?! — Ты в курсе, что мы достаточно отработали эти деньги, мотаясь по всему городу, чтобы не называть их бесплатным сыром?! — Лучше бы ноутбук мой вернули. — Да зачем тебе ноутбук, когда у тебя столько денег, господи?! — Да на чём я буду работать?! — Да зачем тебе работать?! Я заработаю, доволен?! Тэхён многозначительно умолкает, потупив взгляд в землю. И трясётся стоит. Опять холодно что ли? — Хён, — сдавленно. — Чего? — «Я заработаю, доволен, хён?» — и, не выдержав, всё-таки прыскает со смеху, — я старше тебя. Чонгук очень хочет разразиться проклятиями. Однако вместо этого только разочарованно стонет, поднимая сумку с земли. Злобно пыхтит, ловя чужую ладонь своей. Громко и недовольно дышит, вышагивая по улицам этого убогого городишки и морщась на бегающих под ногами крыс. — Куда мы идём? — Домой, хён. Отсыпаться, — хотел злобно, а получилось как-то ласково и вымученно. — А фен у тебя есть? — любопытствует Тэхён, довольно жмурясь бьющему в глаза солнцу. — Зачем тебе фен? — А чем мы ещё по-твоему деньги будем сушить? Чонгук слабо улыбается, качая головой и крепче сжимая чужую ладонь в своей. — Утюгом, хён, утюгом. А чемодан у тебя есть? — Зачем тебе чемодан? — Собирать вещи. — Какие вещи? Чонгук останавливается. Оборачивается лицом к растерянному Тэхёну. Ловит рассветные лучи солнца, разбросанные по радужке. Снова уже привычно зачёсывает назад лезущие в лицо тёмные кудри — те мягко рассыпаются в руках. И кончиком пальца тыкает в родинку на носу, радостно улыбаясь, а Тэхён жмурится. — Мы уезжаем. Он же говорил, что точно уедет из этого города. Вот только вещи Тэхёна соберут и сразу уедут.