Весенний снег

— Андрюх, — позвал Саша, корячась у стеллажа с научной литературой. Одной рукой он держал под подбородком стопку журналов, другой пытался подвинуть с прохода приставную лестницу. Андрей не обращал на окружающий мир совершенно никакого внимания — завис за кассой, заткнув за ухо карандаш, и чертил на бумаге ему одному ведомые линии. Из-под шариковой ручки возникали рогатые черти, грудастые красавицы, в рот которым Андрей вкладывал угарные реплики, а посреди всего этого великолепия он нарисовал себя самого, как есть — бандитская улыбка, серьга в ухе, волосы торчком. Написал «Лирика!» и поставил залихватскую точку. — Андрюх! — крикнул Саша снова, оступился и чуть не влетел в ящик с любовными романами. Андрей поднял голову, глянул на него рассеянным взглядом, будто вообще не понимал, в чём проблема. Саше — Ренегату, типа — постоянно было чего-то надо, то подержи лестницу, то найди книгу, то помоги там, то здесь, то пошли вместе до метро, веселее же. А сам он был выше Андрея на голову, шире в плечах и вообще мог запросто делать ещё сто таких же дел сразу, не привлекая посторонних. Короче, фигня. Андрей махнул ему рукой, кивнул на пару посетителей у кассы и извинительно пожал плечами. Ренегат сник, но не переставал посматривать, расставляя журналы на их законные места. Касса у них была чисто — стопка старья и книг про параллельные кармические вселенные, на котором сверху стоял какой-то жуткий автомат. Заедал через раз, нужно было иногда долбить кулаком. Андрей важно принял от посетителей помятые бумажки, записал в блокнот, а когда все наконец свалили, сжалился над Саней и весело поманил рукой на улицу — курить. — Извини, — сказал он ему, с удовольствием затягиваясь сигаретой, — народу чего-то много сегодня. — Да ты рисовал, — с обидой ответил Реник, поддевая носком ботинка чей-то бычок. Курили они снаружи, под козырьком подъезда внутреннего дворика. Андрей иногда стоял тут один, размышлял о жизни — особенно сейчас, в начале осени, когда капал дождь, и никакого Ренегата рядом не наблюдалось. Андрей вообще не любил, чтобы в его мысли кто-то влезал, прерывал их своим нытьём о реальности. Поэтому и пошёл работать в этот задрипанный книжный, думал, будет молча работать в относительной тишине (это тебе не рынок и не кафешка), сможет писать и рисовать своё в перерывах. Но нет — сначала ему бог послал Шуру Щиголева, которого они прозвали барабанщиком на второй день — за то, что он какого-то хуя постоянно стучал по всем поверхностям и доводил этим Андрея до умопомрачения, потом вот Ренегат нарисовался, вечно недовольный собой, жизнью, другими. Короче, планы Андрея системно нарушались. — Рисовал, — покладисто согласился Андрей, — чё мне, не порисовать, что ли. — А со мной поболтать? — спросил Реник, заглядывая сбоку, и тут же попытался взять ситуацию в свои руки. — Приходил, короче, штрих, говорит, дайте мне Кьеркегора, Бронте и Коллингвуда. Я у него спросил, какую из Бронте, и он так на меня посмотрел, будто я псих, говорит «А я ебу? Меня друг попросил», и так и ушёл. Прикинь? Андрей вымученно улыбнулся, пожал плечами, неопределённо помычал. — Я думаю, — сказал он, чтобы что-нибудь сказать, — надо было ему наугад дать любую, вдруг понравилось бы. Саша засмеялся, зачесал рукой волосы назад, поправил очки. Хороший же мужик, подумал Андрей, вот чё он такой зануда? — В следующий раз так и сделаю, — сказал Реник, уважительно глянув на Андрея. Тот грустно докурил, размышляя о том, что сам не ебёт, чем отличаются сёстры Бронте — он при поступлении на работу едва читал всякие краткие содержания, но они быстро вылетали из башки, а названия и имена помнил наизусть без смысловой нагрузки. Короче, дал бы он этому штриху Эмили Бронте, и пусть разбирается. Ренегат тоже притих, курил и думал, посматривал на Андрея. — Пойдём, что ли, заждались там нас, — прервал его страдания Андрей, потушил сигарету о стену и первым пошёл внутрь «Заждались» было почти пустым помещением, в котором пахло пылью и застарелым чаем. Посреди него живописно стоял высокий чувак в кожаной куртке и кожаных же штанах с максимальной растерянностью на лице. Андрей улыбнулся, двинул к нему, искренне желая поговорить с кем угодно, кроме Реника. — Здравствуйте! — радостно позвал он. Посетитель обернулся, слегка запнувшись о свои ноги, улыбнулся широкой, полубеззубой улыбкой, взъерошил себе волосы. — Здорово, — сказал он, внимательно глянув на Андрея, — мне бы книжку. — У нас тут есть немного, — хмыкнул Андрей. Чувак улыбнулся шире, потом вообще рассмеялся. — Я давно ищу! — грозно предупредил он, перестав лыбиться. — Никто не находит. Шестой магаз уже! — Так название скажите, — захлопал глазами Андрей. Нет, это было в сто раз лучше любого разговора с Ренегатом. — Так я не помню. Андрей моргнул ещё раз, потом искренне засмеялся сам. Чувак стоял рядом, не уходил и не обижался на такое проявление бестактности. — Андрей, ты чего? — спросил Реник у него за спиной. Смеяться расхотелось. — Книгу ищем, Сань, всё путём, — сказал он, виновато глянув на посетителя. — А какую книгу? У нас очень много всего, вчера только завоз был, — оживился он, вставая рядом с ними. Завоз — на их языке означало, что опять приезжал какой-то дед из пригорода и привёз сумку-другую старых, никому не нужных, пыльных книг. Среди которых, правда, иногда попадались и стоящие. — Да бля, ой, извините, — смутился чувак, — я название не помню, короче. — Так опишите, что в книге, — мило сказал ему Реник, как умственно отсталому, и поправил очки. Андрей поморщился, но подумал, что Саня точно лучше поймёт, что этому загадочному надо. Куда ему, в его обрывочных книжных знаниях. Посетитель почему-то застеснялся, убрал руки в карманы, набычился слегка. — Да я плохо помню, это, к-короче, мужик там был. — Ага, — терпеливо сказал Саня. — Танцевал много. Говорил мудрые вещи. — Так. — Суп варить умел, — покраснел чел, понимая, что закапывает себя только глубже. — Куриный? — спросил Ренегат, едва не издеваясь. — Да блядь, — чел нахмурился, решительно поднял голову, — ты если поржать хочешь, без меня давай, а? — Нет, нет, извините, я помочь хочу, — Саня улыбнулся, нацепляя на себя исключительно профессиональный вид. — И второй мужик там был, типа, рассказчик. Спал со вдовой. — Вдова у нас часто в литературе встречается, так сказать, частый троп, от скандинавской мифологии до Гоголя, — бубнил Реник, не моргнув глазом, — а супы фигурируют как символ даже у… Андрей его не слушал. Он вздрогнул, рассматривая посетителя во все глаза. Это, кажется, была одна из десяти книг в его жизни, которые он читал — на самом деле читал, от корки до корки, и кто бы, нахуй, мог подумать… — Будда там был? — спросил он чувака севшим от идиотского волнения голосом. — Был! — крикнул тот на весь магазин, подняв облако пыли. — Нету у нас этой книги, я тебе, я вам разыщу, хорошо? — сказал он, ухватив чувака за рукав. Тот посмотрел на Андрея с ужасным восторгом. — Когда зайти? — только и спросил он, приоткрыв рот. — Завтра, завтра будет, — закивал Андрей, потащил посетителя к «кассе» и зачем-то написал ему на листочке свой номер, имя и пририсовал чёртика. — Миша, — улыбнулся чувак в ответ так, что у Андрея от умиления зашевелились волосы на затылке. Он почувствовал — знал, блядь — что это не просто кто-то там, а какой-то интересный, охуенный, важный для него человек. Его хотелось взять в зубы и унести домой. — Приходи, Миша, — сказал он, протянул руку для прощания, и Миша крепко её пожал. — Забегу, забегу, — забормотал радостно он, выкатился из магазина, а через минуту ожидаемо забежал обратно. — Книга-то, блядь, ой, извините, книга-то как называется? — криканул во всю мощь он. — «Невероятные похождения Алексиса Зорбаса»! — прокричал Андрей из-под какой-то книжной «башни». — Ничего себе, такое и забыть не стыдно, — хмыкнул Миша и свалил, теперь уже окончательно. Ренегат облокотился о стеллаж и уставился на Андрея с молчаливым изумлением. — Чё? — поинтересовался тот, вставая на ноги. — Откуда ты знаешь такое вообще? — Читал, — оскалился Андрей, отряхиваясь. — Ты ж не читаешь, — с сомнением протянул Реник, и Андрей на секунду чуть было не расчувствовался, захотелось рассказать ему, как и где он откопал эту книгу, как прочитал взахлёб за два дня, как потом он ходил вдохновлённый и только позже узнал, что даже фильм по этой книге есть. Но нет. Он подумал, что если и расскажет кому, то точно не Сане. — До метро сегодня сам, — вместо этого сказал он Ренику, — мне по делам надо забежать. По делам было — пройтись по другим развалам, найти «Зорбаса», в их магазинчике-то её точно не было. А Андрей как-никак обещал. *** Миша появился после обеда — ввалился с улицы мокрый до нитки, снова в своей косухе, увидел Андрея и решительно направился к нему, аккуратно огибая неустойчиво громоздившиеся стопки книг. — Где зануда? — тихо спросил он, оглядываясь по сторонам. — Сегодня выходной, — немного обиженно ответил Андрей, удивлённый таким вниманием к Сане. Миша расплылся в улыбке, перегнулся через импровизированный прилавок, за которым Андрей разбирал книжки. — Чё, отдашь? — спросил он, явно стараясь быть обаятельным. У тебя получается, оторопело подумал Андрей. — Ага, сейчас, — он зарылся под стол, достал оттуда почти новенькую, не помятую жизнью книгу, как фокусник пролистнул перед Мишей страницы, — вот, держи. — Спасибо! — громыхнул тот на весь магазин, протянул ручищу и бережно взял книгу за уголок. — Сколько стоит? — Дарю, — хмыкнул Андрей, — мне почти бесплатно досталась. Миша широко улыбнулся, повертел книгу со всех сторон, раскрыл, понюхал между страниц с восторженным стоном. — Обложка, конечно, то ещё говно, — сказал он с сожалением, закрывая книгу и снова рассматривая её. Андрей кивнул, согласный с ним на все сто. — Я бы нарисовал получше, — сказал он зачем-то, будто его дёрнули за ниточку изнутри. Миша, как любой нормальный человек, кивнул бы, пожал плечами и ушёл. Максимум, спросил бы из вежливости, чего нарисовал бы? Правда ведь? — Да не сможешь, — хмыкнул он вместо всего этого, явно подначивая Андрея. Беззубо улыбнулся, спрятал книгу на груди. — Ты чё, художник, блин? — Художник, — зацепился Андрей, весело хмурясь, — чё, проверить хочешь? — Хочу, бля, — кивнул Миша, — рисуй. Андрей встал, упёрся ладонями в стол, строго уставился на него в упор. — Я, молодой человек, работаю, подождите перерыв хотя бы, — сказал он с восхитительной интонацией продавщицы колбасного отдела. Миша радостно приоткрыл рот, кивнул. — Давай. Я это, подожду, время у меня есть пока. Тут посижу, — решил он, примостился на одинокий стул неподалёку и тут же уткнулся в свою новую книгу. Андрей хмыкнул, вернулся к своей сортировке товара. Разложил новые книги в три аккуратные стопки, прошёлся по магазину, поговорил с одним забредшим внутрь мужиком, подсказал, в какой стопке искать российскую историческую прозу. Переставил пыльные книги из серии «Всё искусство Эрмитажа» и «Картинные галереи Берлина». Миша всё читал, не разгибаясь и почти не двигаясь. — Пойдём покурим, — сказал ему Андрей через полчаса и почувствовал лёгкий укол непрошеной радости от того, что курить идёт не с Реником, а с Мишей. Тот кивнул, с неудовольствием оторвался от книги, но не убрал её, а заложил пальцем и так и пошёл за Андреем. Они вышли во двор, оба опёрлись спиной о стену и закурили, слушая, как дождь барабанит по металлической крыше. Миша молчал — смотрел перед собой, шевелил губами, прикрывал глаза и курил, пуская большие красивые кольца. Андрей повернул к нему голову, рассмотрел профиль, открыл рот, чтобы что-то сказать, и подумал — я веду себя как Саня, сейчас ещё слово, и начну жаловаться на тупого покупателя. Он вздрогнул от неприятного осознания, неверяще помотал головой и упрямо сжал губы, чтобы не дай бог не сказать ничего лишнего. — Так чё, рисовать будешь? — спросил Миша, сам нарушая уютное молчание. — Я тебе словами расскажу, бумажки нет, — хмыкнул Андрей, повернулся боком и уставился в заинтересованные большие глаза. — Но потом нарисуешь? — Если хочешь, — пожал он плечами, и Миша от возмущения аж пискнул. — Короче, слушай, всё просто. Я бы самого Зорбаса и нарисовал — у него должно быть доброе, но жёсткое лицо с большими грустными глазами, такое, знаешь, чтобы в них хотелось смотреть и верить, что на всё в мире есть ответ. Брови такие огромные, глаза, морщины, борода, уши торчат, помнишь, как у осла, с шерстью? Короче, чтобы смотрел на тебя, и ты не мог оторваться. А на обратной стороне всех героев бы изобразил вместе, как большое полотно, а в центре — рассказчик, потерянный и одинокий. Миша приоткрыл рот, кивая и рассматривая Андрея с болезненным вниманием. — Друг у него был, помнишь? — спросил Андрей. — Который был ему всем, а потом ему приснилось, что он умер, потому что они договорились подать сигнал друг другу, и он знал, что придёт письмо, и что именно в письме будет. Вот его тоже нарисовал бы — тенью, которая всегда рядом. — Помню, — хрипло сказал Миша и потянулся прикурить вторую сигарету. — Вот, — сказал зачем-то Андрей, откинулся спиной на стену и взглянул на то, как дождь стекает с крыши крупными, тяжёлыми каплями. — Нарисуй, — сказал Миша, — я зайду. — Когда? — спросил его Андрей, совершенно не понимая, что такое с ним творится. — Да хоть завтра, ты нарисуй, главное, — хохотнул Миша, а потом очень серьёзно добавил, — нет, я правда, в самом деле. Без шуток. — И я без шуток, — улыбнулся Андрей, — будет тебе обложка. *** Миша зашёл через два дня, попал на день, когда Андрея не было — ему передала Алёна, что забегал какой-то странный парень, «рассеянный капец, но красавчик». Забежал, что-то оставил и убежал, спросил только, когда Андрей будет. А он сидел дома, рисовал как сумасшедший, не отвлекаясь на мамины супы и мясные излишества. Рисовал, рисовал, а из всех лиц проступало Мишино почему-то, смотрело на него в упор, и Андрей всерьёз думал, что двинулся уже. Два дня всего, куда это годится? Он решил прерваться на чай, слонялся по квартире, и его прибило-таки к матери, сидевшей с книгой на кухне. — А ты, короче, бывало так, мам, чтобы с первого взгляда что-то чувствовала? — спросил он самым запутанным из всех возможных способов. — Андрюш, — ласково сказала она, поднимая голову, — а чего? Андрей помялся, откусил лежавшую в вазочке сушку, прошёлся от окна до двери и грустно посмотрел на маму. — Да не понимаю, бывает такое, или мне кажется, — сказал он наконец, покручивая сушку на пальце. — Бывает, мой хороший, — улыбнулась мама, — но может, и кажется. — Ну спасибо, — вздохнул он, — и как быть? — Ну ты подожди, погляди, что будет, и поймёшь, Андрей, чего ты? — хмыкнула она этим совершенно Князевским тоном. — Понял, понял, — кивнул он, хотя не понял ни черта, и вернулся в свою комнату: рисовать Мишу и не Мишу. Обложка получилась шикарная. Андрей убил на неё дня два, не жрал нормально, никак не мог соорудить своими руками то, что сидело в мозгу, но в итоге, кажется, пришёл к нужному результату. На работу он притащился с самого утра, пораньше Сани даже, щурился на яркое сентябрьское солнце и вытирал пыль с полок, поглядывая на дверь. Потом вспомнил, что Миша ему что-то оставил, полез в стол и нашёл записку — во дурак, а мог бы и позвонить, телефон же есть — смешным, размашистым почерком. Андрюх, ты когда будешь ресовать, незабудь, что там была русалка и четыре бороды, перересуй, если ещё не! Я до туда дочитал вчера, даже пла (зачёркнуто) расстроился. Пока! Миша. Сердце Андрея ухнуло вниз, будто с горки, забилось часто и тупо. Он уставился на записку, подумал обречённо: «Мам, мама, я, по ходу, всё-таки понял». А чего понял? Это же мужик, он ему минимум в морду съездит, максимум — да в целом тоже в морду. Короче, отвратительно выходит. Андрей потёр лицо руками, записку спрятал подальше, развернулся и с отчаянием посмотрел перед собой. Саня уже пришёл, ходил, переставлял книги и посматривал на Андрея, дожидаясь, пока тот вернётся из чертогов разума. — Чай пить пойдёшь? — спросил он, махнув рукой на подсобку. — У меня есть булка, мать дала с собой. Андрей против воли улыбнулся, кивнул, с сожалением глянул на дверь: Миша придёт, а он чаи гоняет. Ладно, Миша, скорее всего, ещё спит. Они с Саней засели в узкой каморке на жёстких стульях. Заварили чай из пакетика, поделили пополам булку с повидлом, обсудили незначительные дела. Андрей мыслями был далеко, дорисовывал и перерисовывал обложку, добавлял какие-то важные штрихи. Саня безмятежно что-то рассказывал, а потом уставился на Андрея и смутился. — Я это… — сказал он, — книгу тут прочитал, интересная. — Какую? — с минимальным интересом спросил Андрей. Говорить о книгах в книжном у него не было никаких моральных сил. — «Исповедь маски», японец написал, Юкио Мисима, — сказал Саня, с волнением рассматривая Андрея. Тот, конечно, такой книги не знал, даже не слышал про неё. Наверное, опять не в его смену привезли. — И как, советуешь? — Андрей хмыкнул, допил чай, погрел руки об остывающую кружку. — Да, ты почитай… только… Ладно, почитай, Андрюх, — сбивчиво заговорил Реник, протянул ему потрёпанную книжку, и Андрей машинально взял её. Из-за приоткрытой двери послышался чей-то громкий голос, который Андрей бы узнал уже, наверное, из тысячи, и он, не дослушав Сашу, вскочил на ноги. Миша обнаружился около книг для самых маленьких — увлечённо листал одну из них, спорил с каким-то семилеткой, тыкал пальцем в нарисованный зуб. — Постоянных таких не бывает, понимаешь? Андрей остановился, не желая прерывать эту удивительно дикую сцену — но Миша сам его увидел, тут же потерял к ребёнку интерес и на всех парах двинулся к Андрею. — Ну, принёс? — спросил он так, будто этот вопрос у него уже вертелся на языке. — Ага. Покурим? — спросил Андрей, рассматривая Мишу с головы до ног. Сегодня без косухи, в куртке, зато в массивных грязных ботинках, с большой сумкой через плечо. Миша доверчиво улыбался, рассматривая Андрея в ответ — в нём самом было всё такое же, как обычно, унылая одежда, ничего особенного. — Покурим, — сказал Миша с готовностью, и они ушли на лестницу. Там Андрей сразу молча достал рисунок из кармана, нервно расправил помятые края, протянул перед собой и уставился в небо, будто ему и дела особо нет. Миша рисунок забрал, быстро задышал, рассматривая все детали, почти уткнувшись в бумагу носом. Молчал. — Ну? — не выдержав, спросил Андрей. — Хуйня? Ему казалось, что сейчас всё окажется ложью, чем-то не по-настоящему важным, что Миша рассмеётся, или, ещё хуже, просто дежурно похвалит. «Ну, неплохо… очень даже». Что он, ну… просто какой-то чувак, в которого Андрей по ошибке вцепился. Он быстро опустил на Мишу глаза, заглянул ему в лицо. — Ты издеваешься?.. — спросил тот, во все глаза глядя на Андрея. — Это охуенно. Ты понимаешь? Нет, ты не понимаешь. — Да куда мне, — неверяще улыбнулся Андрей, — я… — Я так и видел! — воскликнул Миша. — Но я рисовать не умею, а ты… Я всё так и представлял. Охуеть. — Дарю, — сказал Андрей, протягивая ему рисунок. Миша серьёзно взглянул на него, кивнул и спрятал подарок под курткой. Привалился спиной к стене и торопливо закурил, щурясь от дыма. — Миш, а чё у тебя с зубами-то? — спросил Андрей, чувствуя, как стремительно пересекает внутреннюю черту с «просто знакомый» до «хочу всё про него знать». Он, по сути, вообще был никем — просто Миша. Андрей не знал, ни откуда он, ни кем работает, ни где живёт, вообще ничего. Напридумывал себе какого-то таинственного паренька, который материализуется в магазине по Андрееву веленью, говорит о книжках, а кто он вообще на самом деле, и хуй его знает. — Последний раз выбили, — пожав плечами, ответил Миша, — я подрался там, фигня, на самом деле, но зубы уже ненастоящие были. Вылетели, как лист. Андрей уставился на него, тихо рассмеялся, зажав зубами сигарету. Миша красиво выгнул шею, снова выпустил дым кольцами, неловко потёр шею ладонью. — А ты, значит, художник? — спросил он, жадно взглянув Андрею в лицо. — Дармоед пока что, — хмыкнул тот, — вот сюда подрабатывать пошёл. Если Саню раньше времени не прибью, может, и художником стану. — Чё он тебе сделал? — разулыбался Миша, и Андрей решил, что лучше показать товар лицом: развёл руки и запел, как умел. — Однажды к Ренегату бомж вонючий подошёл, произнёс охрипшим басом — дай, мужик, на колбасу, — заголосил Андрей, изображая руками и лицом ошалевшего Саню, — Ренегат ему ответил — а ну-ка нафиг, блин, пошёл, а не то гляди, расстроюсь и в карман тебе нассу. Миша выпучил глаза, открыл рот, а потом расхохотался так, что аж согнулся пополам. Андрей задрал подбородок, довольный собой. — Вот, — сказал он, — я ещё поэт. Когда Миша отсмеялся и утёр слезу, то вцепился Андрею в рукав и посмотрел как-то странно: то ли умоляюще, то ли властно, сразу и не поймёшь. — А ещё что-то пишешь? — жадно спросил он. — Да, у меня тут где-то в магазине лежит… — забормотал Андрей, припоминая. — Дай, дай почитать, — сказал Миша, — я тебе верну, обещаю. Или, хочешь, перепишу сейчас. Андрей неверяще потёр лицо руками, посмотрел на него сквозь пальцы, пожал плечами. — Да я дам, чё ты, мне не жалко, если что, ещё нового напишу, — сказал он, и Миша умотал из их магазина с целой тетрадкой Андреевых стихов. *** Осень сменилась зимой, зима — весной, а Миша из нового знакомого превратился в друга — Андрей не заморачивался тем, что они знакомы даже меньше года, и, если можно так выразиться, слегка на Мише повернулся. В разумных, дружеских пределах, ага. Миша почти сразу затащил его в свою группу «Контора», и они пока играли только на репточках и в очень камерных клубах, но всё таки играли — и записывали неплохие песни, на Андреев непритязательный вкус. Если пойти было некуда, а на улице лютовала непогода, оставались дома — чаще у Андрея, но иногда и у Миши. Его мама делала восхитительные ленивые голубцы. — Андрюх, — спросил в один из таких вечеров Миша, сидя на диване с гитарой в руках, — а чё за Юкио Мисима? Андрей пожал плечами, выуживая из памяти давний разговор с Реником, полузабытый и неважный. — Не ебу, писатель какой-то, — сказал он, — я так и не читал, хотя Саня мне всю плешь проел. — Да ты ничего не читаешь, — гоготнул Миша, ласково пнув его ногой. — Мне некогда, я пишу! — поднял палец Андрей. — Я королевский менестрель, мне некогда читать эти, как их, чужие… — Вирши, — подсказал начитанный Миша, наигрывая что-то ненавязчивое. — Они самые. — Так я возьму, почитаю? — спросил Миша, рассматривая яркую обложку. — Конечно, бери, — пожал плечами Андрей. Миша, по своему обыкновению, тут же зарылся в книгу носом. Читал, едва прерываясь на еду. Уже стемнело, Андреевы родители пришли с работы, сам он закончил рисунок для альбома «Конторы» и теперь лениво чиркал в тетрадке Мишин портрет. Тот всё сидел носом в книжке, хрустел яблоками — была у него такая привычка во время чтения, мог килограмм за раз сожрать — и снова молчал, даже почти не дыша. — Миш, — позвал Андрей, соскучившись, — я щас в тебя кину ластик. Миша дёрнул головой, поднял на него глаза — неуловимо поменявшиеся, какие-то затравленные. — Тебе её Саня дал почитать? — спросил он тихо. — И чё сказал? — В смысле, почитать сказал, — нахмурился Андрей, — а чё? — Ничего, — замкнулся Миша, уткнулся в книгу снова, всем видом показывая, что сейчас не хочет это обсуждать. Андрей походил по квартире, подъел ещё еды, попил с мамой чаю, вернулся в комнату и решительно лёг в кровать. — Ты, Миш, оставайся, только свет погаси, как дочитаешь, мне завтра на работу рано, — с неудовольствием сказал он, отворачиваясь к стене. Миша только угукнул. Андрей вскоре провалился в сон, но какой-то поверхностный и беспокойный, ворочался и всё никак не мог согреться. Слышал, как щёлкнул выключатель, почувствовал, как Миша привычно залез в постель и вытянулся рядом. Миша, Мишка, почему мне так тревожно, приятно и страшно, сонно подумал Андрей, откуда это при тебе берётся? — Спишь? — хрипло спросили над самым его ухом. Андрей решил делать вид, что да, спит, уж пожалуйста. Миша завозился, повернулся на бок, полежал так ещё, потом неуверенно обнял, притянул к себе и уткнулся холодным носом в шею. Застыл так, и Андрей с ужасом почувствовал, как жар ползет по спине прям в трусы. — Точно спишь? — отчаянно спросил Миша. Андрей стиснул зубы, оставаясь неподвижным, глубоко вдохнул, покрываясь мурашками от чужого дыхания на шее. — Андрюх… — жалобно сказал Миша, прижимаясь к нему всем телом. — Я, по ходу, тоже урод, понимаешь? Андрей нихуя не понимал, но желание развернуться было нестерпимым. Он едва пересилил себя, задышал глубже, потом будто бы во сне развернулся и уткнулся Мишке в грудь, закинул на него руку. Тот сначала лежал деревянным истуканом, но потом тоже постепенно обмяк и затих, уснул по-настоящему. Утром Андрей выбрался ещё из-под тёплого одеяла, быстро оделся и наскоро пожрал остатками вчерашнего. Взглянул на трогательно сопящего, взъерошенного Мишку, который вытянулся во весь свой большой рост и зачем-то чмокал губами. — Я так влип, — тихо сказал Андрей сам себе, почесал голову и засунул в карман книгу Мисимы. Надо ж почитать, чего так Мишу взъебало. *** Оказывается, он не только читал, но и обводил в книге что-то карандашом, была у Миши такая глупая привычка. Он справедливо думал, что мало кто ещё в эти книжки полезет, особенно Андрей, и в целом был прав. Следовало всего себя, до кончиков ногтей, разукрасить так, чтобы свершилось таинственное перевоплощение. Я засунул за пояс ручное зеркальце и слегка припудрил лицо. Потом вооружился длинным серебристым фонариком, старомодной металлической авторучкой и разными другими сверкающими предметами, попавшимися мне на глаза. Андрей серьёзно завис над книгой, облокотившись на стол. В магазине было как всегда пусто, на улице ещё толком не рассвело, валил мокрый весенний снег, почти ледяной дождь, и люди, конечно, сидели по домам. Было тихо, только жужжала лампочка и поскрипывал пол, когда Андрей, забывшись, дёргал ногой и нажимал на неустойчивую половицу. Он читал, приоткрыв рот, скакал глазами по строчкам, рассматривая только Мишины неосторожные пометки. Что же я понял в тот миг, или, вернее, что меня заставили понять? Наверное, впервые мне открылось то, что будет занимать так много места в более поздние годы моей жизни, – раскаяние в ещё не совершённом преступлении. Или я извлёк другой важный урок: сколь убогим и нелепым выглядит одиночество в глазах любви? И уяснил обратную сторону этого открытия: мне суждено вечно отвергать любовь? Андрей нахмурился, заложил пальцем страницу. Это было для него слишком сложно, книга прям бесила, он хотел хорошенько встряхнуть её и выбить оттуда что-то, что так встревожило Мишу. Подумаешь, женские наряды в детстве, он сам в кого только не наряжался, и чего? Андрей непонимающе хмыкнул и стал листать дальше. В последнем семестре нашего полку прибыло – появился ещё один вольнопосещающий, которого звали Оми. Его выгнали из пансиона за какие-то безобразия. До того момента я не обращал на Оми особенного внимания, а тут, когда на него легло клеймо «хулигана», я вдруг почувствовал, что он мне необыкновенно интересен, прямо глаз от него не могу отвести. Однажды ко мне, пыхтя и сияя счастливой улыбкой, подбежал мой приятель, мальчик толстый и добродушный. Он всегда необычайно оживлялся, если узнавал какой-нибудь любопытный секрет. – А что я знаю! – выпалил он. — А Оми-то… – Ну, чего ты – язык проглотил? – поторопил я его. – Что Оми? Дома меня заставляли разговаривать вежливо и безо всяких «словечек». Зато уж в гимназии я отводил душу. – Я точно узнал. У этого Оми… было! – выдохнул приятель. Андрей улыбнулся, узнав практически себя и Мишку — у них как-то состоялся до жути похожий разговор, где Миша испуганно спрашивал, было ли у Андрея «что-то», а тот гордо отвечал, что да, в деревне с одной знакомой девчонкой. Это, конечно, почти тянуло на неловкие разговоры девственников в шестнадцать лет, но Миша… был особенным. С девчонками у него шло туго, хоть те его и любили. Он их и стеснялся, и побаивался, и смотрел иногда с любопытством, но подкатить боялся, в отличие от Андрея. Короче, было такое. Андрей ухмыльнулся, увидев в этой странной книжонке хоть что-то знакомое, жизненное. Чё там дальше? Криво обведенное Мишиной рукой, с подписью «!!». Оми внезапно потёр своей мокрой от снега перчаткой по моей щеке. Я отшатнулся. Щека вспыхнула нестерпимым чувственным пламенем, словно помеченная огненным тавром. Я почувствовал, как прозрачен и ясен взгляд моих глаз, устремленных на Оми. Именно в тот миг я в него и влюбился. Андрей приоткрыл рот, отложил книгу и уставился в окно немигающим взглядом. Зачем Миша выделил этот момент? Он что, что-то понял про Андрея? Хотя тот и сам ещё не особо что-то понял. Зачем обратил внимание на именно этот кусок? А зачем Саня дал ему книгу почитать? Андрей тихо застонал, спрятал лицо в ладонях и вспомнил, как было у него самого — почти ненавистная теперь книга будто украла этот момент, незнакомый японский писатель каким-то образом присвоил себе Андреевы чувства. Лучше бы он сам написал такой рассказ (только непонятно, кому и зачем). Он вспомнил, как они с Мишей зимой тащились поздно вечером домой — с Васьки к метро, с гитарами, продрогшие и голодные. Андрей торопился, перепрыгивал через снежные завалы, мечтал, как попадёт домой, отогреется у плиты, поест вчерашний суп и залезет под одеяло, а Миша всё плёлся сзади и уныло посматривал по сторонам. «Чего ты?», — спросил его Андрей, дёргая за рукав. Миша поморщился, неопределённо мотнул башкой и пожал плечами. «Отец?», — спросил Андрей, заранее зная ответ. Миша махнул на него рукой, мол, хватит, и всю оставшуюся дорогу усиленно изображал из себя шута — смеялся, рассказывал что-то про Шуру, который недавно выпил стакан водки залпом, а когда им в метро пришла пора расходиться, молча глянул на Андрея грустными, потерянными глазами. Типа, ничего не спрашивай, ты ж не поменяешь. Так и уехал, сутулый, в своей вечной неаккуратно застёгнутой одежде — а Андрей смотрел ему вслед, и вот тогда, видимо, и понял, что влюбился, потому что желание побежать за Мишей и вернуть его было нестерпимым. Пока Андрей это всё вспоминал, чувствуя, как заполошно колотится в горле сердце, в магазин завалился Саня — подошёл, уставился на Князева, потом на книгу, приоткрыл рот и нахмурился. — Ты чего, прочитал? — спросил он неаккуратно, вырывая Андрея из раздумий. Тот растерянно кивнул, посмотрел на часы над дверью — девять утра, Миша, может, и не проснулся ещё. Надо… надо домой поехать, спросить. Что-нибудь важное у него узнать. — Прочитал. Так, пробежался, — отмахнулся он, на ходу натягивая куртку, — ты это, посиди, я вернусь. Личные дела. — Андрюх, я… поговорить хотел, — забормотал Реник, делая шаг навстречу. — Всё потом, — кивнул Андрей, хлопнул его по плечу и засунул книжку в карман куртки. — Вернусь скоро. *** В квартире было тихо, мать с отцом уже, видимо, отчалили на работу. Андрей ввалился в прихожую, запер дверь, щёлкнул выключателем и уставился на своё красное, решительное отражение в зеркале. Глаза блестят, куртка вся набекрень, ноги мокрые, волосы торчат, ну пиздец, сейчас только Мишу пугать. А вдруг он уже давно ушёл? Родителям, конечно, пофиг, они привыкли, что Андреевы друзья так на ночь остаются, но вдруг Миша рано встал, и его тут нету уже? Андрей тихо снял куртку и ботинки, прошёл в свою комнату. Миша, слава богу, был здесь — не спал, хлопал сонными, осоловелыми глазами, пытаясь сообразить, чего Андрею надо. — Привет, — хрипло сказал он, — ты чё вернулся, что-то случилось? — Не, — покачал головой Андрей, присел на край кровати. На него накатила непривычная, тупая робость. Что он вообще собрался спрашивать? — А что тогда? — Миша нахмурился, почесал голову, чуть присел в кровати, обнажая покатые плечи и впалую грудь. — Я книжку почитал вчерашнюю, — сказал Андрей. Миша тут же напрягся, взглянул отстранённо, пожал плечами. — И что? Фиговая книжка, выкинул бы. — Тебе не понравилось? — спросил Андрей, чувствуя внутри какую-то отчаянную решимость. — Хуйня, — отрезал Миша, подтягивая одеяло повыше. — А чего тогда ты там отмечал? — спросил Андрей, наклоняясь чуть вперёд. У Миши смешно округлился рот, он, видимо, не ожидал от Андрея такой подставы — ну, вопросов, интереса. — Самую хуёвую хуйню отмечал, — резковато ответил он, хмурясь. Андрей качнулся ещё ближе — так близко, что почувствовал, какое от кровати и от Миши исходит приятное тепло. Захотел окунуться в это всем телом, согреться, перестать так мучиться, пожалуйста. — А почему ты урод? — спросил он совсем тихо, поджимая под себя ногу и разворачиваясь ближе. Миша дёрнулся, нахмурился ещё больше, посмотрел с непонятной злостью — а потом качнулся вперёд, прижался к Андрею губами, неловко, быстро, будто ударил. Андрей успел среагировать, поймал его за шею и не дал отстраниться от себя, хотя Миша очень хотел — какое-то время вырывался, пыхтел и жалобно сводил брови. — Вот почему, — наконец прошипел он, положил свои руки поверх рук Андрея и поцеловал снова, всё так же быстро и неловко. Андрей протестующе замычал, не давая ему прервать поцелуй, прижался в ответ и раскрыл рот. Миша вздрогнул, накрыл его губы своими, жадно и неумело выдохнул в самую глотку. Андрей прошёлся языком по его зубам, потрогал сколотые кончики передних, восторженно застонал и повалил Мишу на спину, в ворох одеял и подушек, подмял под себя. Они то ли целовались, то ли боролись, постоянно сталкиваясь руками, Андрей жадно провёл ладонями по Мишиным горячим бокам, стиснул его всего в пальцах и встряхнул. Желание взять Мишу в зубы и утащить к себе снова расцвело в нём и стало ещё отчётливее. Он вздрогнул, уткнулся лбом ему в лоб и жарко выдохнул в самый рот. — Ты… не урод, — с усилием проговорил Андрей. Миша взглянул на него тем самым потерянным, затравленным взглядом, будто не верил, что это всё происходит на самом деле. — Андрюх, я… это же с мужиками, ты чего, — забормотал он, дёргая длинными ногами, запутавшимися в одеяле. — Ты хочешь? — спросил Андрей, нависая над ним на руках. Ему самому хотелось до ужаса — он понял, что ни за что не прервётся, только если Миша сам не попросит. Подумать обо всём можно потом, позже. Тем более, самое страшное он и так уже понял, а если это позади, то… С остальным они разберутся вместе. — Хочу, — тихо, упрямо сказал Миша и притёрся к его бедру, будто специально прижался отчётливо вставшим членом. Мол, хотел, получай, чё ты с этим делать будешь? Андрей хрипло выдохнул, протянул руку вниз, накрыл дрожащей ладонью Мишин пах. — Ты такой, такой, — заговорил он, сам не зная зачем, — такой красивый, такой… Миш, я сейчас с ума сойду. Миша покраснел, отвёл глаза, вцепился Андрею в бёдра и потянул на себя. Прошёлся рукой по ноге, тоже дотронулся до выпирающего бугорка на джинсах, приоткрыл рот, сорванно задышал. — Расстегни, давай, — попросил, почти велел Андрей, завороженно глядя, как чужая рука одолела тугую пуговицу и дёрнула молнию вниз. Миша полез рукой ему в трусы, резко, решительно сжал пальцы на члене, будто боялся, что передумает, если остановится. Андрей беспомощно погладил его стояк своей рукой, застонал сквозь зубы, толкнулся в Мишину горячую ладонь. — Вот так, да, хорошо, Миша, — зашептал он ему, перекатился на бок и тяжело выдохнул, обтекая потом под тёплой кофтой. — Я… Прости меня, — выпалил Миха, вжался в Андрея всем телом, быстро, жадно задвигал рукой. Его нос уткнулся Андрею в шею, Миша жарко, ритмично дышал, весь дрожа. — Н-не говори хуйни, — с усилием произнёс Андрей, почему-то счастливо, как дурак, улыбаясь. Он потянулся к Мише, протолкнул колено ему между ног, приспустил его трусы и тоже дотронулся наконец до члена, с восхищением провёл пальцами по стволу. Миша черпал опыт в книгах, искал там все ответы, а Андрей предпочитал познавать мир через личный опыт — каково это, трогать Мишу за член? Что будет, если он притянет его за бёдра ещё ближе? Если вытянет шею и попробует влажно вылизать ухо, прикусить зубами мочку? Чё, Мишка, расскажут это твои книжки? Японец небось за всю жизнь такого не испытал, думал Андрей, вбиваясь в Мишину руку, размазывая по его головке выступающую смазку. — Я… в тебя тоже влюбился, — хрипло сказал он Мише, вцепившись в его шею второй рукой. — З-заткнись, — тут же ответил тот, покраснев пятнами до самой шеи. — Нет, Миш, не заткнёшь, — заговорил ещё жарче Андрей, — будешь меня вечно слушать, понял? Миша застонал, закатил глаза, уткнулся ему в шею лбом. Молодец, в самый раз, подумал Андрей. — Я тебя… везде хочу вылизать, поцеловать, Миш, не как в этих твоих, а по-настоящему, не как урод, понимаешь? Тебя, — зашептал Андрей, — мне очень надо… Миша сжал руку на его члене, как-то странно вздрогнул всем телом и обмяк, притираясь к Андреевой ноге задницей. На пальцах стало мокро и тепло, Миша сжал ноги и почти до боли стиснул его бёдрами. Андрей застонал снова, толкнулся в чужой кулак. — Я читал, — зашептал Миша ему в ухо, пряча лицо, — как можно делать всякое… Мне было так стыдно, но я представлял, как бы с тобой… Так нельзя, понимаешь? Андрей вздрогнул всем телом, смутно представляя, что там «всякое», но картинка того, как он разворачивает Мишу спиной к себе, толкается членом между сведённых бёдер, кусает в подставленный затылок, нарисовалась такая отчётливая, что он тихо взвыл и кончил, в свою очередь заляпывая Мишину руку. Какое-то время они молча лежали, стараясь отдышаться. Оба перекатились на спину, уставились в потолок. Андрей вскоре завозился, с усилием оторвал себя от кровати, встал на подрагивающие ноги. — Пойдём, помыться надо, — позвал он Мишу. Тот кивнул, но не двинулся с места, только повернул к Андрею голову и жалобно свёл брови. — Мы не должны были, — сказал он, сводя колени. Андрея кольнуло грустью, но он отмахнулся от неё, как от мухи. Щас, помоются, поговорят нормально. Чаю попить надо, он всегда помогает. Раз им обоим нравится — чего плохого. Миша вон ещё в книгах чего-то начитался, надо у него спросить, узнать чего и как, а потом всё попробовать. Андрей кивнул Мише, мол, сейчас вернусь, и ушёл в ванную. Быстро помылся, обтёрся, посмотрел на себя в зеркало и вновь удивился тому, как лихорадочно блестят глаза. Ему показалось, что, если присмотреться, там где-то в глубине можно было увидеть Мишино лицо. Андрей улыбнулся сам себе и вернулся в комнату — в ней, как и во всей квартире, никого уже не было. *** — Андрюх, — позвал Саша, корячась у стеллажа с кассетами. Хозяева магазина решили расширить ассортимент жизненно важных товаров и добавили к пыльным книгам и прокуренным журналам ещё и аудиокассеты — мол, молодёжь слушает, пусть заходят берут. Андрей не обратил на Реника никакого внимания — завис у стола, заткнув за ухо карандаш, и чертил на бумаге портрет. В последнее время он только его и рисовал. С тех пор, как Миша сбежал, прошло недели две: дома про него говорили «ушёл к друзьям», Мишина мама сама с глазами на мокром месте качала головой, говорила только, что с отцом сильно поссорился, и Андрею ничего не оставалось, как уйти. На репы «Конторы» ходили все, кроме Миши, да и то ребята без него никак не могли нормально собраться. Шура, Мишин лучший друг, помалкивал, но на Андрея смотрел внимательно — а тот злился и из принципа вообще ничего не спрашивал. Хочет Миша с ним в прятки играть, пусть играет. Из-под шариковой ручки возникали знакомые черты — красивые, густые брови, грустные глаза, смотрящие в никуда, кривящиеся в усмешке губы. Миша глядел на Андрея с листа, будто издеваясь — вот он я, а чё ты сделаешь? Поцелуешь меня? Андрей зло улыбнулся, наклонился и от всей души прижался губами к портрету, провёл по нему языком, смазывая синие чернила. — Андрюх! — крикнул Саша снова, оступился и чуть не влетел в ящик с советской фантастикой. — Ты чё, совсем поехал? Тут пришли к тебе. На пороге в лучах весеннего солнца стоял Миша — живой, настоящий, ну чисто явление чудесного чуда. Помятый слегка, это правда, но зато застенчиво улыбающийся. — Здравствуйте! — позвал он. — Я тут книжку ищу, «Джен Эйр», есть у вас? — Господи, я ещё после предыдущей Бронте не отошёл, — вздохнул Реник, утирая со лба пот. — Не твой дружок, случайно, искал? — Если и мой, то только Шура мог, он читать тоже любит, — от всей души улыбнулся Миша и потом взглянул на Андрея. Андрей приоткрыл перемазанный синим рот, ощущая и злость, и большую, настоящую радость. Миша прошёл через весь магазин, склонился к столу, протянул Андрею руку. — Покурим? — извиняющимся тоном произнёс он. Мише, как и всегда, невозможно было отказать. Они вышли во двор, молча закурили, рассматривая блестящие от солнца лужи. На руке из-под закатанного рукава у Миши торчала новая татуировка — Андрей с замиранием сердца увидел свой рисунок рассказчика и его друга-тени. Взял Мишу за запястье, повернул поближе к себе, бесцеремонно рассматривая. — Прости, что я пропал, — тихо сказал тот, пока Андрей изучал замысловатые чернильные линии. — Бывает, — осторожно ответил Андрей. Счастье в его груди куда-то улетучилось, он подумал, может, Миша к нему попрощаться зашёл? — Я больше так не буду, — попробовал Миша снова, заглядывая Андрею в глаза. — Мне страшно стало, да ещё отец опять. Я то у Шуры, то так… Кое-где. Думал много, знаешь, всё про тебя, про отца, как он со мной разговаривал. — Чего он? — Про пидоров рассуждал, я не выдержал, накинулся на него, ну и полетело, — уныло улыбнулся Миша. Андрей поднял на него встревоженные глаза, всё ещё удерживая за запястье. — Так и чего мы? — мучительно быстро спросил он, стараясь не выглядеть жалким. Миша пожал плечами, оглянулся, наклонился к Андрею и снова клюнул его в губы своими губами — быстро, неуклюже, восхитительно. Андрей схватил его за отвороты куртки, притянул к себе, снова не давая отстраниться. — Если ты ещё раз, — возмущённо начал он, чуть не захлебнувшись, — свалишь вот так, я… Ты знаешь, чё я себе передумал? — Андрюх, я не, ты чё, не буду, — залепетал Миша, слегка смутившись от такого напора, — я понял, короче. Всё, что ты там говорил, правда. У меня тоже так. Андрей чуть ослабил хватку, выдохнул, пережидая очередной непрошеный приступ счастья. Взглянул в Мишины виноватые глаза и не удержался, улыбнулся ему. Тот широко, радостно улыбнулся в ответ и полез рыться в карманах. — Кассетку тут принёс, — болтал он смущённо, — мы записывали, помнишь? Я оформил, подписал всё, группа «Контора». Может, у вас тут положим, как послушаем? Вдруг заберут, слух пойдёт. Ты, кстати, рот синий свой вытри. Андрей смотрел на него, взъерошенного, родного, в лучах весеннего солнца, и не мог перестать улыбаться, из груди так и пёрло. — У тебя тоже рот синий, Мишка, — счастливо фыркнул он. Миша засуетился, вытирая его тыльной стороной ладони, но сделал только хуже, размазал всё. Плюнул, махнул рукой и расплылся в лыбе. У Андрея идиотски дрогнуло сердце. — Так че, положим нашу кассету? — спросил Миша. — Угу, а я потом обложку нарисую, — фыркнул он, шагнув навстречу и утыкаясь лицом Мише в плечо. Тот кивнул, неловко обхватил за плечи одной рукой. — Сто обложек, Андрюх, вон сколько ещё времени впереди, — хмыкнул Миша и стиснул руку у него на плече — чуть сильнее, чем следовало. Прям так, как нужно.