Sine metu mortis

Удар приходится прямиком в солнечное сплетение — Юта успевает только лишь попытаться усилить мышцы пресса проклятой энергией, чтобы хотя бы немного ослабить боль, что должна прийти сразу после, но разве ж тут такое поможет? Пару мгновений его словно гравитацией притягивает к припечатавшемуся кулаку, а органы в это время будто через мясорубку проходят. К горлу подкатывает мерзкий ком, норовящий вот-вот вылезти наружу со всем содержимым желудка в придачу. А может и с самим желудком. И остальными внутренностями тоже. Но в следующую секунду Юта с нехилым ускорением отлетает в сторону, глухо ударяясь спиной о татами; воздух из легких вышибает, а завтрак все-таки покидает его тело вместе с испущенным духом. Ему еще никогда не было так больно, как сейчас. Что наиболее прискорбно — больно ему не только физически. Юта перекатывается на бок, обеими руками хватаясь за живот, и подтягивает к себе колени. В глазах звезды, а в ушах мерзкий звон; Оккоцу сворачивается так сильно, как только может, будто бы в одну точку сжаться пытается, только вот это не помогает ничем. Слезы проступают то ли от боли, то ли от судорожных попыток вдохнуть хоть немного воздуха в пустые легкие, и еще несколько секунд Юта продолжает демонстрировать самую жалкую версию себя, лежа, свернувшись калачиком, и громко хрипя. Но грудная клетка наконец расправляется обратно, и он вспоминает как дышать. Сначала глубоко и рвано, вперемешку с заходящимся кашлем — Юта даже удивляется тому, что не отхаркивает кровь и куски легких, — но постепенно возвращаясь к размеренному привычному темпу. Но не то чтобы Юта спешил вставать. И виновата даже не боль во всем теле, и не ноги, которые непременно подкосятся в коленях при первой поспешной попытке подняться, нет. Здесь причина иная, не настолько приземленная — хотя вся эта возвышенная ересь никогда сильной стороной Юты и не была. Он — человек простой, всегда им был и продолжит им быть до конца дней. Слишком много в их мире возвышенного, рехнуться можно. Но, возможно, с ума он все-таки сходить начинает, причем капитально, потому что даже в его разум, так рьяно все самокопание отрицающий, начинают просачиваться мысли. Очень неприятные для него мысли. Подобные паразитам, которые вгрызаются так плотно, что не оторвешь руками, и, может быть, только скальпель хирурга поможет — и то лишь при условии, что они дальше по телу не расползлись, прячась до поры до времени, чтобы потом с новыми силами дать о себе знать. Но мысли ножом из головы не вырежешь, потому только и остается ждать, когда мозг по чайной ложке весь сожрется, и больше думать будет нечем. Или, может быть, последний пучок нервов сгорит адским пламенем, и не останется того, что могло бы переживать. Потому что проговаривать все словами через рот — сложно и страшно. Потому что все это напоминает замкнутый круг; змею, которая себя за хвост укусила и продолжает, глупая такая, саму себя жрать. И в тот момент, когда есть уже нечего будет, он окончательно крышей и съедет. Потому что поговорить было банально не с кем. Потому что, когда эта навязчивая мысль пришла к нему впервые, он уже был один. Точнее, конечно, не один, с ним был Мигель, но вряд ли он был тем человеком, кто способен его понять. Когда она уже укоренилась в разуме, у всех остальных и без него страхов, проблем и личных переживаний было до черта — только его не хватало. И, говоря откровенно, среди всех доступных ему людей все еще не было того, кто смог бы услышать то, что его так гложет. Потому что каждый из них ждет от него многого. Слишком многого, по его собственному мнению. И рассказать обо всем… Было бы предательством их доверия. Их веры в него. Но теперь — он здесь. Тот единственный, кому Юта мог бы все высказать, — снова здесь. Юта слышит его мягкие шаги, приближающиеся к нему, потом он на несколько секунд замирает, и садится на корточки рядом с ним, пока Оккоцу так и продолжает мертвым грузом лежать на полу, подавая признаки жизни лишь вздымающейся грудью. — Спать нужно в кровати, Юта-кун, — наконец раздается за спиной голос, а чужой палец несколько раз тычет его в плечо. — Давай, давай, подъем. Юта перекатывается на спину и глазами встречается с глазами сенсея. Его очки чуть приспущены на переносице, и Юте на несколько мгновений достается привилегия смотреть не в безжизненные стекла, а в яркую лазурь радужек. И в радужках этих отражение той улыбки, что лежит на его губах. Нет в ней даже тени тяжести, усталости или боли, и пусть даже Юта уверен — тени эти непременно есть, просто сенсей их слишком хорошо научился скрывать. По его телу всякий раз волнами растекается спокойствие, когда он смотрит в эти глаза. Не потому, что их обладатель — сильнейший шаман современности, и не от банального статуса учителя, взрослого человека, который взял на себя бремя этих детей защищать. Потому, что уверенность в его глазах настолько твердая, настолько всеобъемлющая, что не верить ей не получается. Но Юта не может так же. Ему при самом поступлении в техникум выдали особый ранг и взвалили тем самым на его плечи огромный груз. Ему сказали, что в нынешних реалиях он — второй после Сатору Годжо. Второй после Сатору Годжо — после шестиглазого с техникой безграничности. Второй после сильнейшего. И пока кто-то завидует, кто-то считает это поводом для гордости, потому что ну куда ж еще круче-то, если тебя ставят в сравнение с тем, с кем сравниться невозможно; пока шаманы рангом пониже дышат спокойно, зная, что есть сильные мира сего, Юта пребывает в постоянном гребаном ужасе. Потому что он к этому не был готов. И вряд ли когда-то будет. Потому что это — не та ответственность, которую он способен на себя взять. Он бы может и рад. Но он не вывезет. Когда Годжо был запечатан, сразу многое свалилось на его плечи: Нанами-сан мертв, Хакари с Кирарой невесть где, клан Зенин перебит, Маки и Тоге далеко не в лучшей своей форме, разве что только Юки Цукумо и картина смерти, Чосо, внезапно перешедший на их сторону, хоть немного успокаивали. И оставался он, Юта Оккоцу, шаман особого ранга. Второй после Сатору Годжо. И что ему делать с этим он не знал. И сейчас, когда сенсей снова с ними, когда вся тяжесть мира снова свалилась на него, крохотная ее часть все же равномерно легла и на его, Юты плечи. И что с этим пусть даже крохотным весом делать Юта тоже не знает. Ему страшно. За его мягкой улыбкой и теплом в глазах, за обязательно добрыми словами и осторожной поддержкой всегда скрывается страх. И не за себя — собой Юта пожертвовать готов в любой момент, если эта жертва обеспечит безопасность его близким; а за них, за тех, кому эти улыбки и тепло в глазах неизменно адресованы. Потому что они в него верят. Верят в то, что он сможет защитить, что ему хватит на это сил. Но сейчас Юта мешком с костями лежит на полу, морщась от боли и разочарования — в себе самом и ни в ком более. И это от всего одного удара; и тот, он уверен, был даже не в полную силу. Между Сатору Годжо и Ютой, вторым после него, огромная пропасть, которую не перешагнешь и не перепрыгнешь. И если уж сенсей говорит, что ему придется попотеть, то что говорить об Оккоцу? Ему в лепешку разбиться придется, и даже после этого он даже близко не будет стоять с сенсеем. И тем более никогда с ним не сравнится. Плевал он на себя, но вот предать веру близких страшно. Пусть даже об этой вере он и не просил. Годжо продолжает смотреть на него сверху вниз, а Юта не может оторвать взгляда от его глаз, будто бы надеясь в них отыскать ответы на не дающие спокойно спать по ночам вопросы. И не находит. Не то чтобы он в принципе надеялся на это, Юта, в конце концов, никогда не забывал, что за человек стоит перед ним, но… Словами через рот ведь так сложно. И тоже страшно. Да и если поразмыслить, вряд ли сенсей поймет, о чем именно Юта хочет сказать: проблема, вроде бы одна, но вот углы, с которых они на нее смотрят, разные совершенно. Но может все-таки есть хотя бы мизерный шанс?.. — Что Вы почувствовали, когда Вас впервые назвали сильнейшим? Легкомысленная веселость, что была все это время на лице Годжо, на миг застывает стеклянной маской, а затем в крошево разбивается, являя неприкрытое ничем удивление. Юта бы на такое в любой другой момент хихикнул или улыбнулся завороженно даже, потому что видеть такую резкую смену эмоций на лице учителя — огромная редкость, особенно когда таким образом проявляются его истинные чувства, не сокрытые дежурной улыбкой или показным весельем. — Если хотите взять у меня интервью, то свяжитесь с моим менедж… — Годжо сам себя обрывает, и попытка отшутиться спотыкается о так и не смягчившуюся серьезность ученика. — Что ж, пожалуй, я до ужаса собой возгордился. Чего это ты вдруг? — И Вам никогда не было страшно? Юта игнорирует его вопрос, продолжая гнуть свою линию. На секунду-другую Сатору зависает, хмурится, и в конечном счете опускается на татами рядом с Ютой. Он скрещивает ноги перед собой и откидывается корпусом назад, упираясь ладонями в пол за своей спиной. Несмотря на атмосферу, в момент воцарившуюся в зале, его поза расслаблена, словно бы этот завязывающийся диалог ничего серьезного и не значил. Юта уже почти начинает думать, что сенсей снова попытается отшутиться или ответит уклончиво, как вдруг Годжо снова переводит взгляд на ученика и, снимая очки, произносит: — Было. И не раз. И пусть Юта не знает наверняка, но этот немногословный ответ звучит так искренне и честно, что у него невольно шире распахиваются глаза. Юта наконец вспоминает, что все еще валяется на татами прямо перед своим учителем, и наконец собирает себя в кучу, переводя тело в сидячее положение. — Осознавать, что ты — последняя чья-то надежда, но ты не вывозишь, очень страшно. Так что случилось, Юта-кун? Юта отводит взгляд, до этого момента словно бы к сенсею припаянный, так некстати засомневавшись, а стоило ли вообще этот разговор начинать? Время ведь сейчас уже совершенно для этого неподходящее — совсем немного остается до дня, когда все решится; и показывать свою слабость сейчас тоже отчасти предательство того доверия, которое ему оказано. Если ты даже с этим справиться не можешь, какого черта ты вообще тут забыл? Но, с другой стороны, это ведь Годжо-сенсей. Человек, который, быть может, и слывет придурком и шутом, но в моменты, когда его помощь была действительно необходима, он никогда над чужими переживаниями не смеялся. И глаза не закатывал, и взгляд его разочарованным не становился. Он всегда отбрасывал свою веселость, в раз делался серьезным и каждый раз находил способ проблему своего ученика решить. Юта колеблется еще пару мгновений и наконец снова открывает рот, но так и не найдя в себе смелости сразу перейти к сути. — И как Вы справились с этим страхом? По Вам ведь не скажешь, что Вы хоть чего-то боитесь. — А кто сказал, что я справился? — усмехается Годжо, вскидывая брови. Но в ответ на это Юта словно сдувается, и Сатору тут же возвращается в более серьезное русло диалога. — У меня ситуация иная, не так, как у тебя. Я с этим родился, это было со мной всю жизнь. Со временем привыкаешь ко всему. А еще я очень выпендриваться любил, так что это был лишний повод покрасоваться. А в первый раз настоящий страх я узнал как раз в твоем возрасте, в этом мы похожи. Не даром ведь родственники, а? Юта наконец чуть заметно усмехается на эту его реплику, и Годжо, кажется, будто от этого немного расслабляется. — Смерть, конечно, очень пугала, но больше я боялся за тех, кого должен был уберечь, но не смог. Но, знаешь, самый простой способ принять это — понять, что никто из твоих близких людей не будет тебя винить. И не важно, допустил ли ты ошибку или тебе просто не хватило сил. Пока ты делаешь все, что в твоих силах, никто и никогда не скажет, что ты облажался. В мире нет идеалов, и в нем нет равновесия добра и зла, мы не в детской сказке, где белое обязательно победит черное. Каждый здравомыслящий человек это понимает. Годжо протягивает руку вперед и пальцами зарывается в чужие черные влажные волосы, мягко их ероша. Юта, пусть и внимательно слушающий каждое слово, невольно к этому прикосновению льнет, прикрывая глаза. Такой простой жест, но он значит слишком много для одного конкретного напуганного ребенка. Что еще более важно, Юта почти задыхается от одного осознания факта, что Сатору, кажется, без лишних слов понял, что именно так Оккоцу тревожит. — Для меня ты — восхитительный ребенок. Потому что ты в этом дерьме варишься полтора года от силы, а уже столького добился. И я понимаю, что это тяжело: все время держать маску уверенности и спокойствия, пока вокруг творится черти что. И что планка для тебя задрана высоко, я тоже понимаю, но для меня ты — это ты. Не второй после «сильнейшего», а шаман особого ранга Оккоцу Юта. Тебе семнадцать, ты должен зависать с друзьями на переменах и наслаждаться последними годами детства. И мне очень жаль, что я не смогу решить все проблемы один и вынужден просить вас всех о помощи. Рука, за время монолога Годжо переместившаяся с макушки на плечо Юты, пропадает, оставляя только легкий, но приятный для разгоряченного тела холод. Сатору поднимается на ноги, отходя на пару шагов, и Юте приходится задрать голову, чтобы видеть чужое лицо на высоте двух метров над уровнем земли. — Я рад, что в числе подрастающего на замену мне поколения шаманов есть такой человек как ты, — Сатору улыбается по-настоящему мягко, и Юта почти ощущает, как у него начинает жечь глаза. Он с силой трет лицо ладонями, и только после того, как он снова поднимает взгляд на сенсея, Годжо продолжает: — Никто из нас не просил эту силу, но высший замысел никому постичь не дано. И все, что мы можем — либо от нее откреститься, либо принять и сражаться до последнего вздоха. Ты свой выбор сделал, и я уверен, что ты от него не откажешься. Так что поднимайся, боец. У нас еще куча времени для того, чтобы приблизить тебя к самому классному шаману наших дней. Юта тихо смеется в кулак, Сатору широко ухмыляется, а тревога в груди перестает кусать так больно, как прежде. Возможно, он никогда и не станет таким же сильным, как его учитель, да и вряд ли сможет стать даже частичной ему заменой, но пока рядом с ним есть те, кто верят не в его силу, а в него самого, Юта готов убиваться до кровавых соплей и подниматься вновь, как бы тяжело ни было. Просто потому что таков он — шаман особого ранга, Оккоцу Юта.