Счастье ли?

Молчание. Пальцы, обтянутые тонкими атласными перчатками настукивают какой-то лишь одному Гоголю понятный ритм по металлической крышке опустешего чемодана. В нем больше нет заветного шприца с противоядием, да и все вещи уже давно сыграли свою роль в смертельной игре, которую затеял блондин, пытаясь искреннее сделать вид, что мечтает убить своего «друга сердечного». Только вот, сейчас этот человек сидит прямо перед ним: исхудавший, обессиленный, в следах чужой и собственной крови, запекшейся вокруг многочисленных ран. Именно это хотел увидеть Гоголь? Что сейчас он чувствует? Боль, облегчение, тревога из-за неизвестности будущего… Где его свобода? Хотел ли он смерти на самом деле или ему в разы приятнее понимать, что где-то в далеке замаячил бледный огонек надежды на нормальную жизнь в будущее? Стоп… Будущее? Неужели оно правда может быть у них двоих… вместе? Они молчат, ведь чувства в сердце настолько разные, что голова кругом идет, а ноги совсем не хотят держать дрожащее от эйфории тело Коли. Он рад? Он смеется, словно только что не был на грани смерти? Будто нет рядом опасности и на самом деле все происходящее лишь комедия? Видимо, именно так безумие проникает в каждую частичку его прогнившей души, заставляя иногда срываться на истерический смех. Боже, что с ним происходит? Неужели он должен быть рад, что его свободе теперь точно пришел конец? Разве он должен счастливо улыбаться, как какой-то дурачок и просто влюбленно смотреть на Фёдора, который все же смог выбраться несмотря ни на что? Это ведь полностью противоречит всем его устоям! Глупость, какая же глупость! Ему стоило бы убить Достоевского сейчас же. Просто достать клинок и добить мучившегося от боли Демона. Это ведь так просто, всего пару движений! Но он любит… Так сильно любит перемазанного в пыли и грязи Фёдора, который почти что бездумными глазами смотрит перед собой, так же не осознавая, что все законченно и можно наконец выдохнуть спокойно. Как же принять этот факт? Они выжили и летят наконец на Родину, где их никто не ждет, ведь все, что у них есть — это они друг у друга и очень странная любовь, заставляющая жить на грани лезвия заточенного клинка, с которым они играют, словно весь мир — цирк. Раздается гул винта вертолета и слишком громкое биение загнанного сердца, которое мечтает упасть в мелко дрожащие от резкого расслабления во всем теле перемотанные бинтами ладони черноволосого. Они могут безжалостно убить, сломать с ужасным мерзкии звуком тонкую шею, но сердце блондина эти пальцы будут всегда держать нежно и ласково, будто на самом деле это хрупкий хрусталь в виде птицы, расправившей длинные белоснежные крылья. Только вот, свободна ли эта птица в своей иллюзии бескрайнего неба? — Я скучал, Коль. — Его голос звучит сорванно, хрипло, будто он вот-вот упадет от усталости, больше не выдержав кровотечения и напряжения в поглощенном в густом адреналине разуме. Это все слишком, даже для такого человека, как Фёдор, перед глазами которого темнеет, а во рту ощущается неприятный горько-соленый вкус, заставляющий чаще сглатывать и мечтать о скорейшем избавлении от этого всего. Слова даются тяжело, а горло предательски пересохло, не позволяя сказать всех тех накопившихся за долгое время важных фраз, так и крутящихся на языке: «люблю тебя», «мы справились», «ты дорог мне». Но он молчит, еле находя силы для одного единственного действия, которое сможет передать все его искренние чувства лучше любых слов, клятв или обещаний. Гоголь в удивлении замирает, лишь стоит его возлюбленному, чуть пошатнувшись встать с неудобного сиденья, от которого все конечности будто еще больше болеть начинают, превращаясь в одно сплошное ноющее нечто, которое хочется разорвать в клочья короткими, кое-как подстриженными ногтями. Он цепляется пальцами о поручни, жмуря глаза и болезненно шипя из-за ран на ладонях, которые с таким трепетом обрабатывал Коля, сейчас подхватившийся, чтобы поймать своего избранника, еле стоящего на ногах. Нечто теплое, костлявое и невероятно родное падает прямиком в объятия Гоголя, в чьих глазах одновременно читается ужас и восторг, а из рук падает все, включая чемодан, с громким звоном летящий куда-то на пол. Звук неприятный, но ему настолько все равно, ведь самое главное — удержать Фёдора, прижать сильнее к себе и дать хоть какое-то ощущение безопасности. Коля рассыпается на мелкие кусочки, лишь стоит Достоевскому медленно поднять усталый взгляд на него и положить острый подбородок на грудь, прямо там, где загнанно бьется влюбленное сердце, не находящее себе место от настолько интимного в данный момент действия. Глаза Фёдора темные, как и синяки под ними, подчеркивающие насколько обычно почти что кукольное лицо осунулось и стало серым от недостатка солнечного света, который так давно не видел черноволосый, чувствующий, будто сейчас его сердце остановится, приводя все это к логическому концу драматического спектакля. Кажется, кукла вот-вот сломается, осталось только этого не допустить. — Я тоже, любовь моя. — Ласково шепчет Гоголь, чьи разноцветные глаза смотрят прямиком в два потускневших аметиста, которые выглядят красивее всего на свете. — Теперь мы полетим домой и там я сделаю тебе чай, который ты так любишь. — С искусанных губ слетает истерический смешок, а ладонь на каком-то рефлексе вплетается в темные волосы, которые так приятно ощущаются под касанием тонких пальцев. И когда он успел скинуть перчатку? Черные пряди струятся через пальцы, и Гоголь завороженно смотрит на это все, еще раз осознания, что он соскучился… Так сильно соскучился… — Господи, душа моя, какой чай?.. Мне не хватало тебя. — На лице Достоевского появляется кривая, но при том нежная улыбка, и он аккуратно охватывает чуть покрасневшее лицо Коли, который понимает, что искренне счастлив такому итогу этой игры. Что может быть лучше, чем тонуть в глубоких глазах любимого человека, чьи пересохшие губы с неким трепетом и всей накопившейся горечью касаются его собственных, заставляя полностью лишиться воздуха? Как же давно он хотел задыхаться от чувств, сжимая в теплых объятиях Достоевского, который жив и так нежно сжимает его губы… Не это ли счастье? Губы потрескавшиеся, с привкусом крови и боли, которая с каждой секундой медленного и чувственного поцелуя превращается в умиротворение, позволяющее слышать в голове лишь гул ветра. Больше нет никаких мыслей, тревоги, страхов… Лишь они друг у друга и их любовь, струящаяся в венах вместо алой крови.