Коньки.

Мягкое одеяло окутывает усталое и немного замерзшее тело, по которому то и дело пробегает колкий озноб, больше похожий на миллионы маленьких игол, пронзающих каждый миллиметр тонкой кожи. За окном тихонько завывает метель, а в наушниках играет какая-то спокойная и приятная музыка, которую любезно включил медленно засыпающий Достоевский, чья голова уютно покоится на слегка костлявом плече такого же сонного Коли. Вечер еще только начался, а они уже мечатают скорее отправится в страну сноведений, пока дома никого из старших нет, и они могут быть предоставленны целиком лишь друг другу, не боясь осуждения или чего-то в этом роде. Сегодня у них двоих был весьма тяжелый и насыщенный день, наполненный не только надоевшими за долгое время учебы уроками и подготовкой к экзаменам, но и обучением Фёдора основам катания на коньках, на которых ему было слишком сложно держаться, а кататься так вообще было непосильной задачей! Гоголь очень давно пытался вытянуть своего возлюбленного на каток, который каждую зиму заливали около их школы ради забавы множества детей и подростков, с восторгом смотрящих на не совсем ровную поверхность льда, в их глазах выглядящей, как что-то совсем невероятное. И Коля также сверкающим взглядом, перегибаясь чуть ли не всем телом через бортик, с трепетом ждал момента, когда вода наконец застынет окончательно и станет пригодна для совместного катания. Но когда этот момент наконец настал, и блондин, держа за шнурки пару фигурных коньков, потянул Достоевского вместе с собой на каток, уже представляя, как прекрасно вместе они будут смотреться в незамысловатом танце, то черноволосый просто остановился, как вкопанный, начиная всеми способами отнекиваться от этой затеи. Естественно, растроенный Гоголь попытался попросить его снова, даже через несколько недель, но сколько бы времени не проходило, Фёдор все равно каждый раз отказывался, ссылаясь то на слабое здоровье, то на загруженность по учебе, под предлогом которой они просто вместе шли к кому-то домой и пили чай, для приличия положив рядом несколько тетрадей с предполагаемыми конспектами. И по мнению Фёдора это было ничем не хуже времяпровождения на катке, ведь в такие моменты они обычно много обнимались и просто осыпали друг друга нежными словами, радуясь тому, что просто наконец могут побыть наедине и расслабиться. Вместе с Гоголем он мог хоть на какое-то короткое время забыть о настороженности и недоверии к людям, в глазах которых он навсегда останется холодным и нетактильным человеком, не подпускающим никого к себе ближе, чем на пару метров. Но с Колей он был другим, и в этом была своя какая-то прелесть, которая грела сердце черноволосому, млеющему под ласковыми касаниями пухлых губ избранника, уже напрочь забывшего про каток и коньки, позабытые в углу комнаты. Но как только поцелуи заканчивались, Гоголь вновь загорался своей странной идеей, заставляя Достоевского придумывать новые отговорки, за которые ему уже становилось искренне стыдно. Фёдор правда ценил то, что Коля понимает его и идет с ним хоть на край света, терпеливо ожидая, пока черноволосый вновь согласился на очередную шалость, приводящей его в по-настоящему детский восторг. «В следующий раз, свет мой» — каждый раз отвечал черноволосый, оставляя короткий поцелуй на щеках или переносице избранника, который немного расстроенно шептал согласие в ответ, уходя кататься по зеркальной глади идеально ровного льда в полном одиночестве. И, конечно, это было менее интересно, чем если бы Достоевский все же решился стать на лед! Единственное, что хоть немного спасало его в этой ситуации, так это заинтересованный взгляд Фёдора, который не отрываясь скользил по его телу, словно оно было настоящим произведением искусства, достойное долгого любования. В такие моменты Гоголь даже немного смущался, не выдерживая столь явной нежности и восхищения в аметистовых глазах партнера, который шепотом хвалил иногда подъезжавшего ближе блондина, намеренно ласково называя его «любимым» или «сладким». От этих слов юноша потом еле держался на подкашивающихся ногах, на несколько секунд вовсе забывая, как нужно кататься на коньках, ведь, Боже, как же трепетно Достоевский говорил эти слова, подбадривая новоиспеченного фигуриста! Это просто невообразимо! И черноволосый все время оставался где-то за бортиком катка, наблюдая за всеми пируэтами, которые старательно выполнял Коля, пытаясь произвести впечатление на своего возлюбленного, который не скупился на негромкие аплодисменты, заставляющие блондина еще больше смущаться и неловко улыбаться в ответ. Они оба наслаждались всем этим процессом и Достоевский, несмотря на холод и легкую усталость после школы, все равно с восторгом любовался блондином, удивляясь гибкости его тела и невероятной грацией, которая была видна в каждом движении и жесте. Казалось, что когда-то он и правда учился танцевать на льду, ведь выглядел настолько уверенно и изящно, что можно было заглядеться, чем Фёдор и занимался, запоминая каждый изгиб прекрасной фигуры, являющейся ему в самых грешных снах. Из-за этого черноволосый абсолютно был не против просто несколько часов любоваться возлюбленным, ведь, как ни крути, это было гораздо интереснее, чем просто провести еще один вечер в жгучем одиночестве за учебником или написанием очередного доклада, от которого Достоевский единственное, что мог сделать — тяжело вздохнуть и тихо выругаться себе под нос, проклиная всех, кто вновь завалил его работой. Да и обижать Колю он совсем не хотел, как и признавать то, что ему элементарно страшно опозориться перед блондином своим неумелым и неловким катанием на коньках. Так что, единственное, что ему оставалось — наблюдать за Гоголем, который слишком выделялся среди детей, с интересом рассматривающих высокого юношу с белоснежными волосами, никак не похожего на младшеклассников, полностью захвативших каток. — Феденька, ты сегодня так хорошо на коньках катался! — Полусонным шепотом ласково говорит Гоголь, вновь вспомная приятные моменты этого вечера, которые вызывали на его лице довольную улыбку. Стоит лишь на секунду прикрыть веки, так сразу же перед глазами появляется силуэт Достоевского, который крепко держит холодными и влажными от нервов ладонями Колю за руку, пытаясь не упасть на неустойчивых коньках. И от части это было очень мило, ведь Гоголь заботливо помогал делать своему возлюбленному каждый шаг, подбадривая его и гладя по напряженным плечам, чтобы тому было не так тяжело и тревожно. Стоит отметить, что Фёдор и правда очень быстро учился, ведь уже в конце их насыщенной прогулки, Коля утянул его в медленный танец, прямо посреди многолюдного катка. Играла приятная музыка и в такт ее их движения были плавными, а чуть запыхавшийся Достоевский, позволял избраннику мягко сжимать его тонкую талию и оставлять короткие поцелуи на пунцовых от холода щеках, при это ведя в незамысловатом танце, на всегда запомнившимся двум влюбленным. — Ты мне льстишь, душа моя. — Немного хрипло отвечает Достоевский, вспоминая момент, когда он уже устал настолько, что не мог передвигаться на коньках, еле двигая отяжелевшими ногами. — Я до сих пор удивлён, как ты только смог на льду меня поднять. Я ж тяжелый. — Тихо усмехнувшись, Фёдор, словно сонный кот, неосознанно уткнулся чуть обветренным лицом в теплую шею своего возлюбленного, который буквально несколько часов назад со смехом называл его «принцессой», аккуратно неся на руках с катка, наплевав на все косые взгляды, направленные в их сторону. — Ты настоящая пушинка! Я только рад был тебя на руках носить, моя «принцесса»! — Гоголь улыбается, мягко поглаживая под одеялом поджатые колени возлюбленного, который отчаянно прижимался к нему всем телом, будто Коля на самом деле большая грелка, способная за секунду согреть и унять бушующую во всем теле дрожь. Как же сильно они промерзли на этом катке! Теперь осталось только как-то не заболеть, ведь если кто-то из них простудится, то примерно неделю они точно не смогут видится, а это сравнимо с настоящей пыткой! Тут осталось только молится на то, что сейчас они оба согреются и горячий чай, пустые кружки из-под которого стоят на тумбочке, поможет им уберечься от боли в горле. — А потом будешь снова жаловаться, что у тебя руки болят. — Тихонько промурчал Достоевский, который в поисках тепла, сам того до конца не осознавая, ладонями нырнул под край домашней футболки избранника, чуть задирая ее и мягко оглаживая бока возлюбленного, который на секунду напрочь забыл, как дышать, ведь такие действия от Фёдора были совсем в новинку. Хоть они встречаются уже не один месяц и у них весьма доверительные отношения, но это буквально первый раз, когда кто-то из них так бесстыдно залазит под одежду друг другу, пусть и без какого-то развратного подтекста. — М, какой же ты теплый… — Он кончиками пальцев касается бархатистой кожи впалого живота блондина, по телу которого пробегают миллионы мурашек, а на щеках появляется густой румянец, лишь стоит Достоевскому вновь ласково, почти невесомо провести холодными пальцами линию от ложных ребер до пупка и обратно, будто в этом и нет ничего особенного. Его руки нежно гладят бока, живот, чуть поднимаются выше, вырисовывая какие-то понятные лишь пребывающему в трансе Фёдору, который по-настоящему наслаждался ощущением чуть подрагивающего тела парнера под своими руками. Эти чувства были совсем новыми, неизведанными, а кожа под пальцами ощущалась так правильно, что черноволосый чуть ли не мурчал, слыша сбивчивое дыхание Коли, млеющего от неожиданных и таких смущающих касаний. — Федя? — Голос Гоголя дрогнул, а губы пересохли, ведь все, что сейчас делает Достоевский слишком неловко и приятно одновременно. Ему нравится ощущать руки возлюбленного на своей оголенной коже, но, Боже, еще немного и он под землю провалится от смущения и того, насколько Фёдор невозмутим в этот момент. Неужели его совсем не удивляет такая близость?.. Со стороны черноволосого послышался изумленный вздох, а нежные ладони буквально на несколько сантиметров отстранились от тела покрасневшего блондина, который отчаянно сжимал одеяло в попытках не запищать от всех нахлынувших чувств. Это все слишком хорошо! — Прости… Я могу?.. — На щеках Достоевского появился весьма заметный румянец, а сам он только что осознал, что именно делал последних несколько минут, напрочь позабыв про какие-то этические нормы или элементарное согласие возлюбленного на такие интимные действия. А если Гоголю было некомфортно? Может вообще страшно? И как Фёдор только допустил такое? Как его руки настолько развязались? — Все в порядке, Феденька… Если хочешь, то можешь продолжать… — В голосе Коли слышится неловкость, а в взгляде разноцветных глаз читается лишь предвкушение и восторг, которые слишком отчетливо видит внимательный и немного взбудораженный черноволосый, чьи пальцы вновь коснулись молочной кожи возлюбленного. Он аккуратно проводит по рёбрам, намеренно медленно очерчивая каждую выпирающую косточку, которую всей душой желает запомнить, как и изящные изгибы тела Гоголя, впервые представшее перед ним в настолько интимной обстановке. Горячее дыхание обжигает тонкую кожу на шее блондина, заставляя его судорожно вздохнуть и выцепиться в край футболки черноволосого, на чьем лице красовалась немного неловкая, но безумно ласковая улыбка. Кончики пальцев почти невесомо оглаживают впалый живот избранника, а губы нежно припадают к пульсирующей венке на покрывшейся испариной шее, от чего Коля чуть ли в обморок не падает, неосознанно подставляя столь чувствительную зону под трепетные поцелуи, которые щедро оставляет восхищенный Достоевский. — Тебе нравится, солнце? — Обращение с губ Фёдора звучит, словно вязкий мед, обволакивающий воспаленный разум Гоголя, который тихо, почти жалобно всхлипывает, лишь стоит черноволосому аккуратно прикусить нежную кожу и провести ладонями прямо внизу живота, где медленно скручивается в ноющий клубок истома. Грудная клетка поднимается так быстро, а дыхание настолько рваное, что кажется, что они оба вот-вот задохнуться, не выдерживая такой близости. — Мне стоит продолжить?.. Или это слишком? — Томный шепот заставляет Колю еле заметно дрожать, ощущая, как все тело горит, словно руки Фёдора — настоящие раскаленные угольки. Боже, и почему раньше они не позволяли друг другу настолько сблизится? — Только не останавливайся… — Сквозь судорожный вздох отвечает Гоголь, чувствуя, как мягкие ладони аккуратно сжимают его талию и медленно поднимаются выше, задирая несчастную футболку вплоть до часто вздымающейся груди, которую обжигает прохладный воздух комнаты. — Тогда, доверься мне, душа моя. — Немного смущенно отвечает Фёдор, беззлобно усмехаясь мыслями о том, к кому в итоге исходу привел обычный поход на каток, на который он так долго сам не хотел идти. Получается, такие простые зимние забавы сближают, верно?