They're bitter calmness.

– Почему они сделали это? Голос мягкий, словно бы маленькая речушка, пробивающаяся сквозь пороги камней. Слова почти горькие на вкус, хоть Существо и не сказало ничего, сохраняя молчание ровно до сей поры. – О чем именно ты сейчас спрашиваешь? Вопрос почти бестолковый, ведь Существо и так все знает. Черные отчего-то, жилистые, худощавые руки слабы, но даже так способны удержать этот странный груз чужих слов, пусть даже он не может быть материальным. Глаза, будто две полярности бесконечного леса, пронизывали пустоту серебряными нитями, будто стягивая пространство до двух фигур, и цветочной поляны, что раскинулась в чаще неизведанной глуши. – А о чем вы спрашиваете меня сейчас, если знаете что я хочу спросить? Задумчивость в спокойных, вместе с тем мятежно-тяжелых чертах, не отразилась ни единым дрогнувшим мускулом. А были ли они у Существа? Интерес кажется столь же обычным, сколь бессмысленным. Какие же у Существа могут быть мускулы, если каменным, бессловесным и бесформенным изваянием замирает оно, стоит о чем-то задуматься? Алые листья клена тихим шорохом за собой скрывают вздох детский, и дрогнувший голосок. За спинами их все так же шуршит мелкими камушками река, унося за собой никому не нужный балласт. – Вы ведь здесь потому же, почему и я? – прозрачная вода утекала все дальше, и дальше, пока соленый запах не начал заполнять все, что осталось в этом месте, – Вам здесь не страшно? Тут довольно одиноко. И без того безмолвное Существо вновь прикрывает глаза, проваливаясь внутрь себя все глубже, и глубже – слишком далеко, чтобы под силу было ребенку рядом вытащить из омута грузное, странной формы тело с изрядно вытянутой шеей. Запах горелый, почти металлический, все ближе, и бьет по носу неприятно, хоть Дитя и не думает прикрыть сейчас лицо оборванным рукавом. – Нам с тобой и нечего больше бояться, Дитя. Бояться чего-то могут лишь те, кто времени подвластен, – голос хриплый и тихий, но отчего-то разносится по всей поляне, и серебряные нити, удерживающие ее такой, какая она есть сейчас, дребезжат почти слышно, – А нам уже ни голод, ни тоска по дому, ни любовь чужая не вернут и доли страха, коль даже захотим мы того. Мысли путаются, и различить, где глас собеседника, а где оглушающая тишь этого укромного уголка почти невозможно. Дитя не сдается, хоть с каждым словом Существа и хочется поспорить. Но понимание все равно сквозит в голосе ребенка, разливаясь алой краской по прозрачному холсту, даже если тот этого и не хочет. – Но если страха больше нет, то что же ждет нас потом? – невольно вздрагивает Дитя, взгляд свой обратив на босые, и на удивление чистые лодыжки собственных ног, – Я только бояться умею. И плакать, когда страшно и грустно. – А я вот плакать уже не умею, даже когда сложно. Зато помогать могу другим. Видишь? – Существо вверх указывает расплывчато, от темного дыма отвлекая так, как умеет, и будто усмехаясь невидимым ртом, – Столько звезд наверху. А скоро и мы будем мерцать вдалеке, украшая небосвод, и путь указывая тем, кто потерян будет. И пока Дитя не отводит взгляда от бескрайних просторов ночных, Существо взглядом уныло продолжает смотреть на мигающие огоньки, движущиеся опасно близко, и вместе с тем так же далеко. Глядит, и ноги непослушные у них обоих судорогой сводит болезненно, хоть ребенок того и не замечает, увлеченный сверкающими точками на небе. – Значит, я могу плакать за нас двоих? - непонимание сквозит в тоне детском, - Но что же делать дальше? Свист кажется почти привычным, когда Существо невесомо, но жестко сжимает в тени своей хрупкое тело. Дитя, все так же восхищенно на звезды смотрит пока говорит, едва осознавая, что случиться вновь должно. – Да. Ты можешь, - Существо усмехается беззлобно, - А я помогу нам обоим. Сейчас. Лишь подожди еще немного. А горелая ветка того дерева, что в паре метров от них обоих растет, ломается, будто под тяжестью чего-то тяжелого. И Существо лишь уши прикрывает ребенку, пока по поляне начинают раздаваться хрипы тихие, предсмертные будто, наперебой с разбушевавшейся рекой, в которой вода окровавленная плещется до странного сильно и громко. – Не думай, Дитя. Прошу, не думай ни о чем, что здесь остается. Теперь для нас все значат лишь звезды на небе… И глаза, такие большие, ребяческие совсем, плачут. Плачут, а Дитя и само даже не замечает того, лишь чувствует, что дышать теперь невыносимо, и легкие жжет отчего-то страшно. Прижаться к хладному Существу в поисках тепла – глупое, опрометчивое решение, но ребенок его принимает все же, продолжая с закрытыми ушами наверх смотреть. – А ждет ли нас там кто-то? – Дитя спрашивает не оборачиваясь, доверчиво прижимаясь спиной к Существу, что обвило собой маленькое тело, – И отчего все-таки они сделали это? Молчит. Недолго, но и тех мгновений достаточно, чтобы Дитя нервно завертелось на чужих коленях, хмурясь нетерпеливо от муки подобной. А хрипы с бушующей речкой почти затихают, когда Существо руки от ушей отнимает, и наконец ощущает странную, блаженную легкость в телах ныне бесформенных. – Не ждет нас никто. Но коль даже так, мы есть друг у друга. Существо, кажется, подмигивает осторожно, и уносит Дитя прочь, не спотыкаясь о развалины места, огнем бушующего сейчас. Свист усиливается, но Существу уже плевать, и оно будто вверх движется, с почти неощутимым грузом на руках, когда наконец произносит, оставляя за спинами их теперь уже беззвучно разорванную поляну, ставшую целым миром за те пару минут, что они пробыли на ней. – Просто они не могут сказать друг другу что-то. Просто мы для них видимо ничего не значили. Просто почему-то подумали, будто это было решением правильным, наплевав на все… – Существо обрывает себя, замолкая, но миг лишь спустя, улыбается звездам навстречу, – Но не плачь об ушедшем, Дитя… Возвышаясь над землей потрошенной, он лишь направляет взгляд детский подальше, повыше, и к мерцающим огням опять. Прощается со всем лишь единой слезой, что катится по едва видным за дымкой скулам. – …нас они уже никогда не достанут снова.