Вначале было слово

За старым деревянным окошком, по стеклу которого проходит внушительная трещина, светит яркое солнце, от которого Фёдор немного щурится, но уходить со своего места — с опасно покачивающейся при любом неверном движении скамейки напротив этого окна — однако не спешит, он наслаждается последними деньками, когда солнце ещё греет, да и вообще светит. На дворе осень, начало октября, учебный год только-только начался, и в целом за месяц обучения ничего из ряда вон выходящего, что было бы достойно отдельного рассказа не произошло. Всё как обычно. Уже с первых дней учёбы несчастный третий курс завалили неоправданно огромным количеством материала для изучения, да и количество пар в день щадящим точно не назовёшь. Поэтому сейчас, во время обеденного часового перерыва, Фёдор предпочитает просто отдохнуть, что называется, от жизни, просто потупить в стенку и не заморачиваться ни чем серьёзным, так, подумать ни о чём, о Священной Римской империи, например. Закуток, в котором расположился Достоевский, почти безлюден — почти, потому что чуть поодаль, в теньке, создаваемом выступающей стеной, на стуле непонятно зачем и неизвестно кем притащенным сюда, присоседился Дадзай Осаму, студент из Японии, — это место себе ещё на первом курсе зарезервировал Фёдор и никто сюда во время его присутствия здесь соваться не решается, только Дадзай как-то навязался и теперь не отлипает, будто ему тут мёдом намазано. Дадзай стремления Фёдора к отдыху не разделяет, оправдывая стереотип о невероятном трудолюбии японцев, который, кстати, мало общего имеет с реальностью, по статистическим данным японцы работают меньше часов, нежели россияне. Дадзай увлечён какой-то книгой на русском языке, в чём, собственно, нет ничего удивительного, владеет языком он очень и очень неплохо, хотя, конечно, какие-то пробелы у него время от времени обнаруживаются. Вот и сейчас Фёдор периферическим зрением с досадой замечает, как Дадзай поднимает свою лохматую и удивительно кудрявую для японца голову от книги — Фёдор шестым чувством ощущает, что сейчас схлопочет от своего японского одногруппника какой-нибудь глупый вопрос, или глупое предположение, или, что ещё хуже, какое-нибудь глупое предложение. — Федя, — начинает Дадзай, к своей чести почти без акцента, используя краткую форму имени Достоевского, концепция существования которых в своё время его хоть и повергла в культурный шок, но, как оказалось, очень даже ему понравилась, — а что такое нюанс? — он спрашивает, хлопая глазками, изображая из себя эдакую невинность, будто бы чувствуя, что Фёдора сейчас лучше не тревожить, и разворачивая книгу, чтобы показать, что конкретно заставило задать его такой вопрос. Фёдора, откровенно говоря, разморило на солнышке, словно толстого кота, утомившегося от погони за воробьями, и сил нет не то, что на то, чтобы объяснять что-то там Дадзаю, а даже на то, чтобы просто огрызнуться на него, посылая куда подальше. — Вот приходи сегодня вечером ко мне, — от балды лениво ляпает Фёдор, — тогда всё и объясню. Дадзай строит удивлённый взгляд, — действительно, что там такого можно рассказать об одном слове, что для этого требуется отдельная встреча? — но, чуть подумав, кивает, соглашаясь на эти условия. На самом деле, они достаточно часто встречаются друг у друга, чтобы вместе разобрать какие-то учебные вопросы или, что, надо отметить, случается гораздо реже, просто перетереть за жизнь или даже посплетничать. Будучи абсолютно разными как по поведению, так и по интересам, Фёдор и Дадзай совершенно непонятным образом на каком-то подсознательном уровне чувствуют духовную связь, которая, видимо, и примагничивает их друг к другу — даже их общие знакомые уже не могут воспринимать их по отдельности, ассоциируя одного с другим и вдобавок умудряясь подмечать в них, таких разных людях, сходства. Фёдор же осознаёт, что сказанул после, собственно, произнесения этих слов, и не то чтобы он был против визита Дадзая, но он тоже находит странноватой идею встретиться ради одного слова, значение которого Дадзай, если уж на то пошло, может и загуглить. Фёдор начинает судорожно обдумывать, что бы ему такого придумать, чтобы избежать неловкости сегодняшним вечером, и в голове его наклёвывается план, которым он сможет убить сразу двух (Дад)зайцев. ━━━━◌୭˚➶. ˚✧˖° Время встречи Фёдор с Дазаем не обговаривали, отчего практически весь день после возвращения с учёбы Фёдор проводит в ожидании своего японского товарища. Не сказать, что он сидит как на иголках, но некоторую нервозность он ощущает точно, но отступать он не собирается точно — придуманный им наспех план всё-таки больше вызывает у него предвкушение, чем откровенный страх. Дадзай заявляется ближе к восьми вечера, когда на улице уже не то, что смеркается, а всё, что можно, уже давным-давно смерклось, и Фёдору хочется, конечно, поворчать немного на Дадзая за настолько поздний визит, — из-за своего режима ожидания Фёдор ничего существенного за этот день не смог сделать — но Фёдоровский план долгих предисловий не подразумевает. Как только Дадзай, оповестив о своём прибытии через домофон и поднявшись по лестнице на нужный этаж, оказывается внутри квартиры Достоевского, последний не медля идёт в наступление, разворачивая еле успевшего разуться и повернуть замок, закрывая за собой дверь, Дадзая и недвусмысленно прижимая его к противоположной от входной двери стене. Фёдор только мысленно благодарит Бога за то, что тот послал ему родителей, способных снимать своему чаду, ему то есть, квартиру, и дополнительной дозы адреналина в виде возможности оказаться застуканными на месте преступления ему получать не придётся. Дадзай испуганным не выглядит, он только усмехается — не неловко, скорее, немного смущённо. Он хочет что-то сказать, чуть-чуть приоткрывая свои губы, но затем передумывая, снова сжимая их вместе. Вместо слов Дадзай молча окидывает нависшую над ним фигуру Фёдора взглядом, в котором искрится какое-то странное веселье, будто Дадзай ожидает от Фёдора большего, будто пытается его спровоцировать на это самое большее. Фёдор ухмыляется ему в ответ и, принимая вызов, легонько тянет его за запястья, за которые Дадзай и был прижат к стене, аккуратно направляя в сторону дивана, который Фёдор предусмотрительно накрыл мягким расписным пледом — ради такого случая и пледа не жалко. Тело Дадзая расслабленно, он еле волочит ноги вслед за Фёдором, и Фёдор, понимая намёк, окончательно берёт инициативу на себя, почти полностью перенимая вес Дадзая на себя. Дотащив его до самого дивана, Фёдор опрокидывает Дадзая на лопатки, — пушистый плед делает своё дело, смягчая удар — демонстрируя таким образом некоторую доминантность. Дадзай, судя по тому, как он выгибает спину на диване и блаженно улыбается, против этого ничего не имеет, хотя и не боится действовать тоже — он тянется руками к поясу домашних штанов Фёдора, не скрывая своего намерения стянуть их, за что схлопатывает от обладателя этих самых штанов лёгкий шлепок по тыльной стороне ладони за посягательство на личную собственность. Дадзаю остаётся только обиженно дуться. Фёдор склоняется над Дадзаем отодвигая копну его волос в сторону, целомудренно целуя за ушком, отчего Дадзай выгибается ещё сильнее и даже немного краснеет — Фёдор отстраняется от него и с удовольствием за этим наблюдает. Дадзай снова пытается что-то сказать, но Фёдор, завидев это, неодобрительно хмурится, будто страшась, что слова собьют весь настрой. В качестве компенсации за безмолвный запрет трепать языком Фёдор сменяет свои детские нежности на что-то более серьёзное. Он расстёгивает бляшку поддерживающего Дадзаевские брюки ремня, полностью вынимая этот ремень из шлевок. Фёдор складывает ремень пополам и с характерным звуком резко распрямлет его прямо под носом у Дадзая, отчего последний легонько вздрагивает. Впрочем, ремень почти сразу откидывается куда-то в сторону за ненадобностью, и у Дадзая — Фёдор клянётся, что это действительно так — в глазах проскальзывает сожаление — Фёдор берёт это себе на вооружение для будущих разов. С Дадзая стаскиваются брюки и смешные боксёры с крабиками — к такому времяпрепровождению тот явно не готовился, иначе точно учудил бы что-нибудь поинтереснее весёлых ракообразных, в женское бельё, например, выродился бы. Пальцы на ногах у него немного поджимаются, — отопительный сезон ещё не начался — но Фёдор пощады ожидать не заставляет и стягивает с несчастного Дадзая и так тоненькую водолазку. Дадзай раскинулся под Фёдором во всей красе, — разве что бинты Фёдор размотать не решается — на лице его смесь веселья с нетерпением, он уже возбуждён. Фёдор хочет про себя усмехнулся с того, как мало Дадзаю надо, но к собственному удивлению чувствует у себя в штанах тоже нарастающее возбуждение. Фёдор на пробу проводит пару раз по длине Дадзая, выдавливая из кончику капельку мутного предэякулята, которая стекает по головке, что создаёт щекотливые в прямом смысле ощущения — ну или Дадзай корчится на диване от отсутствия хоть толики терпения. Фёдор впрочем помогать ему посредством быстрой дрочки не спешит, он выуживает из кармана своих штанов ни разу ещё не использовавшийся, заранее припрятанный там тюбик со смазкой. Открыв его, он выдавливает сразу большое количество смазки, чтоб уж наверняка, себе на пальцы и возвращается к Дадзаю. Фёдор чистой рукой отводит одно из его колен в сторону — Дадзай сразу понимает, что от него требуется, широко раздвигая ноги, обхватывая ими Фёдора за поясницу. Рукой же в смазке Фёдор направляется ко входу Дадзая, широкими мазками размазывая по нему лубрикант. От холода смазки Дадзай дёргает ногой, нечаянно ударяя ей Фёдора по спине, и тот, видимо, в качестве отметки в этот же момент погружает в Дадзая первый палец. Медленно продвигаясь круговыми движениями Фёдор методично, с максимально сосредоточенным выражением лица растягивает Дадзая, добавляя вскоре второй палец. Он, будто бы невзначай проходится пальцами по простате, выдавливая из Дадзая невольный тихий стон. — Не стоит стесняться, — с лукавой улыбкой говорит ему Достоевский, Дадзай хочет что-то на это ответить, но Фёдор всё так же непреклонно качает головой, прижимая к губам Дадзая указательный палец другой руки. При растяжке, даже когда к двум первым прибавляется третий палец, Фёдор как будто намеренно избегает простаты, более никак её не стимулируя, и Дадзаю остаётся только метаться под ним в муках желания. Наконец, сочтя растяжку удовлетворительной, Фёдор вытаскивает пальцы из Дазая, и прямо ладонью в смазке достаёт всё из того же кармана одинокий презерватив в упаковке и протягивает его Дадзаю. Тот принимает его, не упуская шанса с пошлой ухмылкой открыть презерватив зубами и, приподнявшись на локтях, сначала сдёргивает с Фёдора дрожащими пальцами штаны с нижним бельём, а затем надевает на Фёдоров стояк, так же как и его истекающий предэякулятом презерватив. Совершив всё это, Дадзай откидывается обратно на спину, как бы показывая, что на этом его полномочия всё, а Фёдор в свою очередь плавно толкается внутрь него, теперь сам не сдерживая стон от приятного обволакивания Дадзаевскими стенками. Никто из них не намеревается долго ждать, и Дадзай только рад, что Фёдор практически сразу начинает наращивать темп. Теперь он с определённой частотой попадает Дадзаю по простате, отчего тот отрывисто постанывает, а вскоре и вовсе, даже без дополнительной стимуляции, кончает. Фёдор от такого перформанса даже замедляется и намеревается это как-то прокомментировать, но Дадзай прежде, чем его обзовут скорострелом, выпаливает так долго волнующий его вопрос: — Так что такое нюанс? Брови Фёдора на долю секунды в удивлении дёргаются вверх, но быстро расслабляются и на лице его расплывается хитрющая ухмылка, будто только этого вопроса он и ждал. — Ну, смотри, — задумчиво говорит он, начиная потихоньку возобновлять толчки, и Дадзай в ответ только постанывает от сверхстимуляции, — вот у тебя хуй в жопе, и у меня хуй в жопе, но есть один нюанс. Глаза Дадзая расширяются, а затем он начинает дёргаться в припадке смеха, отчего Фёдор, желая обуздать его веселье, начинает вколачиваться в него ещё сильнее, чем прежде. Долго это, впрочем, не продолжается, и Фёдор тоже кончает, в усталости валяюсь на продолжающего истерически хохотать Дадзая.