Значит, мы умрём.

Огай мелко дрожит, когда в очередной раз за ночь обливается холодным потом: покалывающие кончики пальцев, мелькающие по сторонам вспышки и блики, порой до боли кого-то напоминающие. Ледяной ладонью хватается за одеяло, которое он не мог назвать своим, и утыкается в его край мокрым лбом. Дышит глубоко, иногда сбиваясь на резкие и прерывистые вздохи, выходившие из трясущейся от перенапряжения челюсти. Опухшее горло почти сразу напоминает о себе, и рука уже лежит на шее, будто желая задушить своего хозяина. Сухие бледные губы кривятся от постороннего шума — для больницы это обычное дело, но не для привыкшего к одиночеству Мори. Много ли нужно писателю-самоучке? Не настолько, как может показаться: он не жаждал ни аудитории (которая, по правде, за годы всё же образовалась), ни денег (которые, по правде, образовались за счёт проданных украшений некогда знатного рода предков), ни, что вовсе смешно в его положении, сочувствия. Странно, да? Душа поэта тонка и изящна, но дымка Огая была абсолютно горькой и непроглядной, как сигареты, коих он не может нашарить под подушкой. — Будьте вы все прокляты, — Тихо, с лёгким немецким акцентом шипит сквозь зубы Мори, с трудом и нежеланием садясь на твёрдый матрас. В ответ, кроме хруста уставших позвонков, в темноте раздался тихий и спокойный вздох: — Не падайте духом, коллега, — С долей доброй усмешки, Юкичи привык называть соседей по палате коллегами, правда, хмурого мужчину с постели у двери уже выписали, и сейчас в освещëнной лишь маленькой лампой на тумбочке Фукудзавы палате находились только эти двое. — И откуда в вас столько оптимизма? — Сощуренные, вселяющие неприятное ощущение холода красноватые глаза зыркают на Волка (так, по его собственным словам, Юкичи прозвали то ли на работе, то ли ещё в армии). Тот лишь пожимает плечами: — Не знаю, может, витаминки? — Какие ещё… — Возмущение прерывается неприятным кашлем, когда смесь зеленовато-серой слизи с кровью колышется в разодранном горле, как в обеденном блюдце. — Не напрягайтесь. Может, лучше поспите до завтрака? Куда вы встали? Мори хмурит тонкие чëрные брови. Действительно, куда он встал? Мужчина, приближающийся к сорока годам, должен отдавать себе отчёт в каждом своём действии. Но разве нет никаких поблажек для литераторов? А для смертельно больных? — Не важно, — Наконец, хрипло отрезает Огай, одним махом исхудавшей ладони вытирая и влажный лоб, и красноватый нос, и серые губы-ниточки. По сравнении с ним, Юкичи выглядел почти атлетом, хотя они и носили один диагноз на двоих. Худые локти выглядывали из светло-голубой футболки и упирались во всё тот же матрас. Взгляд Огая принял более растерянный вид, когда перед глазами пошла мыльная пелена. — Похолодало, — Спокойно выдаёт Фукудзава, всё-таки убирая книгу на тумбочку. Среди его вещей были и газеты, и кроссворды, и овсяное печенье. Шкафчик Мори был забит шприцами и ворованными препаратами. — Я и так забрал себе два одеяла. Оба глядят на второе одеяло, которое валялось скомканным на полу. Юкичи смотрит спокойно, Огай — рассеянно. — Мгм. — Угум… Мори с третьей попытки ставит тощие ступни на тапочки, чтобы процесс уборки не был слишком болезненно холодным, и поднимает одеяло с пола. — Раз я выкинул его во сне, должно быть, оно не сильно меня спасало, — Огай лениво расправляет одеяло в руках, чуть шатаясь с непривычки, — А вы не замëрзли? — Ничуть, — Волк вдруг приподнял брови, кажется, о чём-то додумавшись (и впервые за долгое время проявив хоть какие-то эмоции на своём вечно спокойном лице), — Я мог бы даже отдать вам свой плед, если это поможет, — Показывая свою решимость, он уже почти протягивает плед, как вдруг. Огай неожиданно, даже сам для себя, садится на соседнюю кровать, игнорируя и вторую яркую эмоцию у «коллеги», и то, что его костлявая спина оказалась поразительно близко к тëплому Юкичи. — Мг, — Только и издаёт Фукудзава, так и не поняв, какой смысл вложил в это тихое мычание. Меньше слов, больше дела, так, — Это поможет вам согреться? — И мирно доспать эту ночь, — Со слабым кивком соглашается Огай, даже не потрудившись убрать со своего лба чуть сальные тёмные волосы, напротив, он прижимается сильнее, почти ластится, на что флегматик до мозга костей не нашёл, что и ответить. Огай, тем временем, наглеет ещё немного, позволяет себе забрать с тумбочки книгу и поглядеть на обложку. Хитроватое выражение лица сменилось удивлëнным и даже несколько смущëнным: — Не думал, что мои книги кому-то… — Малоразборчиво буркнул поэт и оставил чтиво но не самого Фукудзаву в покое. — Значит, в тепле вы всë-таки ляжете. — Задумчиво констатировал Волк и обвил своими руками тонкую талию соседа по палате. Руки Юкичи были. Более крепкими, более загорелыми, более уверенными. И как он только умудрился заразиться? Проходит пара минут в спокойной, совсем не неловкой тишине. — А вы верите в загробную жизнь? — Огай снова разлепляет глаза, чувствуя хрипы в груди Юкичи, так похожие на него самого. — Вы обещали мне, что уснëте.