Конец Сильнейшего

Юджи взгляда отвести не может, в глазах Сатору бескрайнее марево, бенгальские огни отбрасывают искры яркими пятнами, плещутся озорно на радужках, где-то там же люминесценция ночного моря оставляет свой след — красочными всполохами вместе с тихим прибоем. На его тонких губах, неизменно блестящих от бальзама, улыбка, до невозможного спокойная, безмятежная — когда такую еще удастся запечатлеть? Как же захватывает дух одно лишь наблюдение за этим человеком, нет картины лучше, чем Сатору, абсолютно умиротворенный и, хотелось бы верить, счастливый. Счастливый просто от того, что разделяет этот момент с ним, Юджи. Он ведь счастлив этому. Юджи робеет, поправляет осторожно на своих плечах чужую куртку и наблюдает, как на открытых бледных руках волоски встали дыбом от холода. Но Сатору виду не подает, полностью отдавшись моменту. Он улыбается, смотря на Юджи, и игриво машет над волнами потухшим огоньком. Его свободная рука ныряет под воду, взвыть ему так и хочется, но он только клацает зубами, вызывая у Юджи громкий беззлобный смешок. — Какой ты жестокий, Юджи-кун! Ладонь после воды ледяная и мокрая, ложится на разгоряченную щеку в наказание за насмешку. По крайней мере так предпочитает оправдывать этот порыв Сатору, пряча мысль, что коснуться Юджи просто хотелось, куда-то глубоко. Но Юджи даже не шелохнулся. Может, слишком привык, что Сатору может выкинуть что-то эдакое, или не боится холода. Холода Сатору. — Годжо-сенсей… Я… У него щеки румяные — от холода или мыслей? Голос точно дрогнул. Сатору заинтересованно наклоняет голову. Хотя интереса в нем столько же, сколько и страха. — Эй! Пошевеливайтесь давайте! Холодрыга несусветная! Нобара спасает положение. В случае Сатору уж точно. Наверное, не время, думает Юджи. Не время, уверен Сатору. Прикосновения Юджи — это то, чего всегда хочется, всегда ожидаешь и вместе с тем боишься. Но Сатору всегда тянется и бесконечность, кажется, сама перед лицом Юджи рассыпается, стоит глазами просто его распознать. Когда Сатору хочется скоротать время, Юджи тут как тут. Когда ему хочется безмолвной поддержки, солнечная батарейка в его лице — первое, к чему он прибегнет. Даже когда хочется тактильности так сильно, что кожа зудит, Юджи не откажет: и руки для объятий раскроет, и плечо подставит под ватную голову, и даст расположиться так близко, что бедро к бедру будет притираться. Наверное, Юджи слишком добрый, из раза в раз позволяет Сатору наглеть все сильнее. — Годжо-сенсей?.. Совсем сонным, хриплым ото сна голосом зовет Юджи. — Извини, что разбудил. Можно переночую у тебя? Юджи соглашается так легко и спокойно, словно это в порядке вещей — пустить кого-то поспать к себе посреди ночи. Это такие привилегии у одного-единственного или он слишком сонный, чтобы до конца обработать услышанное? В целом Сатору все равно, у него настолько паршивый выдался день, что согласие Юджи — это все, что ему нужно, чтобы этот день хотя бы закончился хорошо. Правда, сон не сразу приходит. Сатору находит удивительным наблюдение за мерно сопящим Юджи, который за все время только единожды поменял позу и лежал к нему сейчас лицом. Живой Юджи — это замечательно. Намного, намного лучше того, который мертвенно-бледным лежал в морге. Сатору подносит палец под чужой нос, теплое дыхание щекочет холодную кожу. В груди что-то загорается и ноет тяжестью, палец чертит контуры губ и подбородка — очень-очень аккуратно, чтобы самому не успеть испугаться и не разбудить. Совладать он с собой может, но вот разобраться в себе отчего-то не очень способен. Шрамы Юджи не красят. Ни тот, что на груди уродливым кривым пятном расползается, ни те, что делают черты лица грубее. Хотя, может, пережитые события в принципе отточили те мягкие линии, которые помнил Сатору? И взгляд сделали куда более тяжелым. Вот посмотришь на человека и в голове сразу мысль «как же жизнь его потрепала». Именно она всплыла у Сатору в голове, когда он впервые увидел Юджи после заточения. Сказать что-то хотелось. Утешить, помочь, но сил на это не нашлось. Сатору подумал, что как только все это закончится, — как только он все это закончит, — то обязательно уделит время чужим, важным для него переживаниям. — Годжо-сенсей… Сатору пора. Он поправляет черный шарф на белых плечах и оборачивается к понурому Юджи. Прерывает его: — Я знаю, Юджи-кун. Сократить расстояние проще простого, как и раньше было. Только с тем отличием, что они оба много чего пережили. — Расскажешь мне потом, хорошо? Обязательно. Обо всем. В руках Сатору щеки Юджи такие же горячие и наливаются таким же завораживающим румянцем. Ничего не изменилось. — Ты же давно хотел, да? Сатору тоже давно хотел. — Хорошо. Удачи, Сатору-сан. Юджи улыбается робко, впервые называя его по имени. Он так давно это репетировал, одно простое слово, но в нем столько его чувств. — Ну что? Ты выбрал? На губах Сугуру улыбка. Легкая и непринужденная, словно он не волнуется вовсе о дальнейшем пути своего друга. — Знаешь, все-таки мне есть, о чем сожалеть. Сатору признается ему с такой же улыбкой. Образ Сугуру перед глазами рассеивается медленно, но взгляд держится исключительно на его лице. — Даже у Сильнейшего с этим проблемы. Неудивительно, что у многих шаманов есть сожаления. Сугуру смеется. Рико что-то им кричит громко, машет рукой, другой придерживая взволнованную Курой — как же она боится перелетов. — Иди, Сатору. Только ты можешь выбрать свой путь. Сатору кивает, не оборачиваясь уходит. Сугуру смотрит какое-то время ему в спину и разворачивается, уверенно направляясь к остальным. Он даже не знает, какую южную страну они выбрали. Ему и неважно. Сатору смотрит на кружащих ворон. Слова Сукуны доходят до него обрывками. Горечь от осознания, что Юджи видит его крах, затмевает боль. Да, ему есть, о чем сожалеть. О не прожитой жизни, о не высказанных чувствах. С Юджи тепло. Всегда, перманентно. Он согревает всем: своими нежным взглядом, ласковыми руками, мягкими губами, сердцем, душой. Прикипеть к нему было как что-то совершенно естественное, правильное и безоговорочное, как и влюбиться, — невозможно было не. Не тогда, когда к нему так тянуло и он тянулся в ответ. Отдавался так, как никто другой прежде, и любил так же — крепко и непреоборимо. Утопать в чувствах к нему, в нем самом стало само собой разумеющимся. — Сатоо-оору, вставай, засоня. Юджи щебечет где-то у плеча, привалившись сбоку. Не нужно глаза открывать, чтобы знать, что улыбка у него широкая и до безумия ослепительная — это в голосе прослеживалось, в его прикосновениях: пальцы по плечу бегут, на шею и щеку перепрыгивая, и губы прижимаются к лицу. Вот бровь щекочут, нос и исполосованные мелкими шрамами тонкие веки совсем любовно касаются. — Ну еще пять минуточек, Ю-юджи. — Эти «пять минуточек» были пятнадцать минут назад! Юджи начинает его щекотать, по голым бокам шкрябает легонько. Сатору держится стойко, морщится только и дрожащие губы держит плотно сомкнутыми — ни за что и звука не проронит! Но так до поры до времени, пока пальцы со знанием особых мест не нападают на ребра. — Саа-тоо-руу! Сатору пищит, начиная задыхаться от смеха. Но лучшая тактика — это нападение, поэтому он тут же перехватывает руки Юджи и меняет их местами молниеносно. — Доброе утро, получается? Юджи смеется и притягивает нависающее над собой лицо за щеки еще ближе. Обрушивается самыми нежными поцелуями на едва порозовевшую кожу. А Сатору только рад: от ласки глаза прикрывает блаженно и улыбается. — Люблю тебя, знаешь? Говорит он и смотрит внимательно. Он так часто это произносит, но реакция Юджи неизменна — взгляд, полный любви и нежности, и ответ, греющий сердце, с придыханием: — Знаю. Я тоже люблю тебя. Конец Сильнейшего подарил начало Сатору Годжо.