Кенма

В голове шумит непозволительно громко: сломанным радио, неисправной вытяжкой, томным «кап-кап» с поломанного смесителя. Куроо тянет воздух одной ноздрёй — вторая забита соплями напрочь, в ней сконцентрировалась вся соль архипелага Япония. Куроо даже с таким масштабным сравнением не чувствует себя значимым. И всё равно комкает все свои силы и идёт — к Кенме. Напролом, наперелом — черепной коробки, грудной клетки. Зашуганным котом и грустной птицей. Но зато с какой счастливой улыбкой он идёт. С иллюзией благоговейной гармонии в душе и несоизмеримым удовольствием от всего, блять, происходящего. Ему вставать завтра даже не на рассвете, ещё раньше, а он отчаянно больной. Гнойниками на гландах, гнойниками в районе груди. «Скажите, доктор, это можно как-то вылечить не хирургическим образом? Без вырезания желательно, мне на больничный нельзя, у Кенмы первая сессия и у меня тоже сессия, но на себя мне давно плевать. Сделайте пожалуйста так, чтоб не ныло. Меня всё, кроме этого, устраивает». И кроме, с заядлой цикличностью, острых приступов никому ненужности, бездомности. Ему наверняка ответили что-то в духе: «Это сердце, болван, и с ним ничего уж не поделаешь. Кабинет психиатра этажом выше, правее четыреста второго. Он без наименования, потому что там, честно сказать, пыточная. Но вы не волнуйтесь, врач там ласковый.» Ага, ласковый. Да хоть самый милейший в мире человек, но жестокости пыток это не отменит. И Куроо бы поверил, Куроо бы пошёл уверенной, слегка шаткой, походкой. В тот, что дальше четыреста второго, кабинет. Встал бы за час до приёма, лишь бы первым занять очередь и весь день сидеть в этом кабинете. Чтобы Куроо всё-таки выписали диагноз, поставили вердикт, отсчитали последние его дни. Чтобы старый, щуплый лекарь своим ровным, непонятным почерком написал: «Кенмомания». Расстройство всего тела, возбуждение только нижней части. Лёгкие заранее выхаркнуты, нос расчесан до крови. Нет, это не аллергия, это немного иное. И ведь некому будет подать больному юноше платок или стакан воды. Некому и незачем, потому что Куроо сам не попросит. Да — поплачется, да — весь изведётся от своей ангины миокарда, но попросить — не попросит. Ему незачем, у него за пазухой гордость, под жопой — утка. Умрёт героем-ипохондриком, с положительным тестом на всё, что касается Кенмы. «Кенмомания, Кенмофилия, Кенмо-фетиши разной степени тяжести…» Хоть и перечислять долго и муторно, не болела бы у Куроо так безбожно голова, он бы как миленький расписал. Наверное, незачем. Но Куроо упрямый: у него с первых страниц медицинской карты всё исписано одним именем. Как только появились на свет эти самые иероглифы, у Куроо появилась подпись: хроническое. И Тетсуро верит, и Тетсуро согласен. У него весь Кенма — хроника. Куроо, кажется, помнит каждый момент с ним, каждый момент без него. Вся жизнь его завязалась на одном этом кротком и нежном: «Кенма». И потому Куроо по всем канонам возвращается к этому короткому и ненужному разговору. О том, что Куроо тяжело, как ему не хватает внимания, как сильно Тетсуро хотел бы поговорить, изменить что-то, сделать отношения более комфортными… Он — мокрая псина, обиженный кот, бьющаяся в клетке канарейка. А Кенма безразлично скользнёт по прутьям взглядом и скажет: «если я такой плохой, то не общайся со мной». И Куроо ничего не остаётся, кроме как зажевать свои проблемы у себя внутри. Потому что сердце колючей проволокой привязано намертво, почтовыми марками помечено: кому и куда его отправлять. И даже там каллиграфично выведено: «Кенма». Куроо полностью осознаёт свои жертвы, он прекрасно понимает неадекватность всего происходящего. Но что он может? Тетсуро сравнивает себя с жителями Хиросимы, которые встали летним утром на свои работы и узнали о том, что через два часа на них будет сброшена ядерная бомба. «Малыш» нежно укроет весь город пеленой, также как и Кенма сведёт Куроо к могиле одним своим: «ты мне важен». Но Куроо живёт в той вселенной, где «Малыш» не падал на Хиросиму, а его Кенма не говорил таких глупостей.