Как комарик

— Мишутка, милый, хороший, это совсем не больно, как комарик укусит, раз — и все! Потерпи немножко, будешь умничкой? Во-о-от, молодчинка, смелый какой! Услышав столь немилосердное сюсюканье в первый раз (и от кого! От суровой Валентины Георгиевны!), Андрей решил, что замечтался о сказочных мирах и по ошибке забрел не в родную «Хэлси Смайл», а в какой-нибудь «Дентазаврик», прости господи. Где по выкрашенному в вырвиглазные цвета коридору разбросаны выполненные в форме моляров пуфики вперемешку с вопящими дошколятами, а некто, очень похожий голосом на Валентину Георгиевну, в расписанной цветными машинками маске, прыгает над ревущим в три ручья пятилетним мальчиком Мишуткой, не желающим отдавать на поругание, то есть на лечение, свои молочные зубки. Потом, конечно, выяснилось, что клиника правильная, без детей и пуфиков. И Валентину Георгиевну Андрей ни с кем не перепутал. А вот мальчик в самом деле был. Только годиков мальчику насчитывалось сильно за тридцатник, ростом и телосложением он тянул не на Мишутку, а на целого медведя-гризли и в три ручья не ревел. Но был очень и очень к тому близок. Святые небеса, да Андрей видал четырехлеток, которые держались в кресле достойнее, чем этот здоровяк. Бесило жутко! Казалось бы, ну трясешься как заяц, так не мучай себя и людей, оплати глубокую седацию — закрыл глаза, открыл глаза, и красавчик. Но Мишутка, видать, седации боялся еще больше, чем ложиться под бормашину в ясном сознании, а потому в клинику бегал как на работу, малодушно предпочитая отрубать хвост по кусочкам. Слыша «Утютю» и «Сюсюсю» над здоровенным взрослым мужиком, Андрей скрежетал зубами, с неимоверным трудом сдерживая абсолютно непрофессиональное желание ворваться за перегородку и высказать Мишутке все, что думает о его позорном поведении. Тем более что всякий раз, когда Мишутка появлялся в клинике, работа оказывалась практически парализована: кроме своего лечащего врача, Мишутка отвлекал на себя весь более или менее свободный персонал, включая девочек с ресепшн. Представляя вращающийся вокруг проблемного пациента хоровод (вооруженный в Андреевом воображении сушеной воблой вместо погремушек и соской пива вместо детской бутылочки), Андрей только диву давался, как там врачу места хватает. Записывали Мишутку по возможности к Валентине Георгиевне, но складывалось не всегда, и постепенно Мишутка побывал в кресле у каждого. Даже у Андрея — один-единственный раз. На память об этом историческом событии Андрею остался выжженный на сетчатке образ огромных, блестящих от непролитых слез черноягодных глаз и непродолжительный бойкот со стороны преимущественно женского персонала клиники. Но ни то, ни другое его каменное сердце не смягчило. Чего он такого сделал? Подумаешь, сюсюкать отказался. И группу поддержки по рабочим местам разогнал. Ну, может, еще пару замечаний ввернул… не в самом дружелюбном тоне. А этот и нюни распустил. Фиалка-переросток… * Полыхало изрядно — языки пламени пожарные уже сбили, зато дым валил будь здоров. Полиция время от времени делала слабые попытки разогнать ощетинившуюся телефонами толпу, но та, откатившись на несколько метров, возвращалась на прежнее место, и стражи порядка, сдавшись, только приглядывали, чтобы любопытствующие не лезли совсем уж под окна. Среди зевак стоял и Андрей. Любителем поглазеть на буйство стихии он не был, все объяснялось куда проще и печальнее — пожар случился в его доме. Не в соседней квартире и даже не на его этаже, но разрывающееся от переживаний сердце все равно норовило выпрыгнуть из груди и мчаться домой в одиночку, раз уж остальную тушку не пускали. — Какие люди! Здарова! В толпе Андрея то и дело пихали, однако этот тычок был чересчур целенаправленный, и Андрей, вынырнув из всепоглощающей тревоги, все-таки обернулся на возмутителя кхм… весьма эфемерного спокойствия. Обернулся и опешил. Перед ним возвышался, лыбясь во всю недолеченную пасть, Мишутка. Был он весел, не шибко трезв и выглядел так, будто сбежал с бала-маскарада, где изображал ежа — не то бешеного, не то противотанкового: темные впроседь волосы, во время визитов в клинику собранные в неряшливый хвостик, топорщились блестящими от лака колючками. — Здарова! — повторил Мишутка, чей радостный оскал отсутствие реакции ничуть не поумерило. — Ты, Князь, как не родной. Не узнал? Богатым буду! Где-то в его параллельной вселенной они с Андреем, очевидно, повстречались лет двадцать назад, друг к другу приклеились и с тех пор были дружбаны до гроба, только Андрей на такие вселенные плевать хотел и Мишуткиного подогретого градусом энтузиазма не разделял. Пьяных он презирал, хоть по молодым годам сам любил заложить за воротник. Теперь завязал, конечно, здоровье дороже. Еще и это «Князь»… Откуда Мишутка вообще про стародревнюю кличку узнал? Не иначе, в клинике растрепали, сороки… — Для вас, Мишу… э, Михаил-отчество-простите-запамятовал, не Князь, а Князев. Андрей Сергеевич, — процедил Андрей. Настоящей желчи, впрочем, не вышло: тревога перебивала яд надежнее меткого удара веслом. — Андрюха, — с непонятным удовольствием пробасил не впечатленный прохладцей ответа Мишутка. — В жопу отчество, Михой зови, чай не чужие люди. Чего смурной такой, твоя горит? Андрей вздрогнул и коротко бросил: — Нет, слава богу. — Заебись, — обрадовался Мишутка. — А которая твоя? Хотелось напомнить ему про любопытную Варвару. И пригрозить если не нос оторвать (носы были не в Андреевой профессиональной компетенции), то хотя бы пару зубов выдрать. Желательно нижние восьмерки. Без анестезии. Увы, шансов, что этот хмельной репейник устрашится и отлипнет, было маловато, и Андрей с тяжелым вздохом махнул, насколько позволяли топчущиеся вокруг люди, рукой в примерном, крайне расплывчатом направлении. — Где дерево под балконом? — безошибочно определил Мишутка, прищурив правый глаз. — Не ссы, Андрюх, не перекинется, затушат раньше. Закоптит самое большое. «А ты, я вижу, специалист, — завертелось у Андрея на языке, — никак пожарным служил?» Но вместо саркастичного замечания изо рта вырвалось жалобное: — У меня там собаки. А забрать не пускают. Если будет сильное задымление, то… Горло пережало, и Андрей осекся, часто сглатывая. О худшем исходе и думать было страшно, не то что говорить вслух. Мишутка тут же, будто переключателем щелкнули, посерьезнел. Даже вроде как протрезвел. — Собаки, — протянул он гулко и словно бы о чем-то задумался, поглядывая в сторону Андреевых окон и поскребывая щетинистый подбородок. — Эт да, хреново. Много собак-то? Большие? — Две чихуа, — пробормотал Андрей. — Они… — Вошки мелкие, — оборвал Мишутка, энергично кивнув. — Понял, ага. Жди. Мысли «сам ты вошка» и «чего ждать?» столкнулись в Андреевом мозгу, перепутались и до озвучки не дошли. С все нарастающим удивлением Андрей следил, как Мишутка своим мощным телом на манер ледокола рассекает толпу, с ловкостью футболиста обходит кинувшегося к нему человека в форме и… Этот пьяный идиот полез на дерево. Оставшийся внизу полицейский гневно заорал, Мишутка проорал что-то в ответ. Толпа, привлеченная шумом, радостно переключилась со слегка приевшегося зрелища (дым уже начал потихоньку редеть) на новую развлекуху. Дерево обманчиво грузный и неуклюжий с виду Мишутка одолел как раз плюнуть и прыгнул на балкон, раздался звон стекла, заставивший Андрея невольно поморщиться, после чего Мишутка исчез из виду и отсутствовал бесконечные полторы или две минуты. В Андреевых мыслях за это время успели цветисто развернуться самые устрашающие картины. Вот его славные, но не блистающие храбростью собачки, испугавшись шума и огромного чужака, улепетывают под диван. Вот Мишутка пытается разыскать их вслепую в незнакомой квартире, вдыхает ядовитый дым, теряет сознание, и в итоге все трое… Пелену ужаса разорвали громкие аплодисменты. Андрей, сам не заметивший, когда успел зажмуриться, распахнул глаза: Мишутка в разы медленнее и осторожнее лез вниз, прижимая к груди свою кожаную куртку и пользуясь только ногами и одной рукой. Под деревом его уже ждали, но Мишутка сбил преследователя с толку, спрыгнув с другой стороны толстого ствола куда раньше, чем позволял здравый смысл, опасно шатнулся, устоял и, не теряя времени, упитанным сайгаком рванул к ближайшей подворотне. Полицейский, неохотно пробежав с десяток метров, отстал. А Андрей, подавив желание мчаться следом, принялся подчеркнуто неторопливо выбираться из толпы, делая вид, что ему просто наскучило глазеть. Запыхавшийся Мишутка поджидал за стеной арки. — Ну наконец, ё-маё! — бухнул он весело. — Я уж думал, придется вошек себе забирать. Андрей молча выдернул из его рук кожаный сверток и развернул. В лицо шибануло радостным, на два голоса, визгом и прямо-таки убийственным ароматом. — Я оплачу химчистку, — сдавленно пообещал Андрей, со слезами (от облегчения и запаха) наглаживая пучеглазые ушастые головенки. С виду обе псинки казались целыми и невредимыми, пусть и порядочно перепуганными. — Обоссались, с кем не бывает, — философски сказал Мишутка. — Со мной тож случалось пару раз, ага? В жопу химчистку, панки грязи не боятся. «Панки не умерли, они просто так пахнут», — пронеслось в мыслях Андрея параллельно с «Господи, оно еще и панк…» Судя по вони, испуганные чихуашки опустошили в недра Мишуткиной куртки не только мочевые пузыри, но и параанальные железы. Нанесли двойной удар, так сказать. Если Мишутка намеревался проигнорировать услуги химчистки, подходить к нему с наветренной стороны обещало быть крайне небезопасным для здоровья. Психического так точно. — Слыш, ты их к вету все равно снеси, — посоветовал Мишутка, комкая испоганенную кожанку. — Там уже дымовуха была приличная, внизу канеш меньше тянет, но оно так бывает, что дряни наглотаешься, сперва вроде ничего, а потом… — Спасибо, — перебил Андрей. — Это было глупо и опасно, но… спасибо большое. Я ваш должник. — Да забей, Андрюх, какой еще должник… — Мишутка потянулся почесать между колючек, и его смущенная, но широкая лыба сменилась болезненным оскалом. — Ой бля. Тихо матерясь, он вывернул руку, выставляя на обозрение довольно большой, щедро сочащийся кровью порез чуть выше локтя, и виновато глянул на Андрея. — Я ж тебе там стекло высадил… Ну, шоб открыть, понимаешь? А назад без куртки полез, напоролся, вот и… — Тебе бы в травму, — озабоченно проговорил Андрей. — Такое шить надо. Выглядит глубокой, осколки могли остаться. От столбняка прививку давно ставили? Мишутка отмахнулся. — Фигня вопрос, шить так шить, ща сгоняю, не впервой. Андрей прищурился, не в силах удержаться от подъебки: — Фигня, говоришь? И не боишься? — Шо тут бояться? — вытаращился Мишутка. — У меня и хуже бывало, как-то кореш ваще наживую в лесу штопал, пьяный в дупель, и ниче, заебись получилось. — То есть, как в лесу и наживую, то заебись, — протянул Андрей, — а когда в клинике, с хорошей анестезией и нормальными врачами — труса празднуешь? Секунду Мишутка хлопал своими цыганскими очами в полной растерянности, потом содрогнулся всем крупным телом. — Не, Андрюх, ты говно с дерьмом не мешай, то ж зубы, оно совсем другое дело, понимаешь? Он с надеждой воззрился на Андрея, но тот стоял, обнимая трясущихся чихуашек, качал головой и не понимал. Ни капли. * — Ну что, Михаил Юрьевич, готовы? Сейчас обезболим и… Наполнив шприц, Андрей посмотрел на распростертого в кресле пациента. Ответить пациенту мешал ретрактор, но красноречивое мычание, до белых ногтей вцепившиеся в выданного плюшевого медведя пальцы и плещущийся в черных глазах ужас говорили, что нет, не готов и вряд ли когда-нибудь будет. Хуже дитенка, честное слово! Игрушку ему уже подогнали, чего еще надо? Чтобы мультик показали и конфетку посулили? Чтобы полклиники над ним хороводы водило? Черта с два! Не дождется! Внутри закипало привычное раздражение. Андрей открыл рот, готовясь отпустить парочку нелицеприятных комментариев, и… умильно, будто тетешкаясь со своими собачками, проворковал: — Миха, будь умницей. Ты ж у нас самый смелый, правда? Потерпи чуть-чуть. Это совсем не больно, как комарик укусит…