Подоконник

Зима. Подъезд освещает тусклая лампочка, отбрасывающая бледно-оранжевый свет на лестничную площадку. За окном видно проезжающие мимо здания машины, светящиеся вывески магазинов и спешащих после тяжёлого дня домой людей. Редкие снежинки мягко приземляются на внешний подоконник, присоединяясь к уже налетевшему туда снегу. Из соседних квартир доносятся приглушённые звуки телевизора, детские крики и разговоры. Сегодня тридцать первое декабря. Совсем скоро, через каких-то четыре часа новый год. Только вот новогоднее настроение пришло ещё в начале октября, а в середине декабря куда-то испарилось. Перила были аккуратно украшены яркой мишурой, на стенах висели вырезанные из глянцевой бумаги гирлянды со снеговиками и новогодними надписями. Изредка тяжёлая дверь в подъезд скрипела, извещая о прибывшем домой путнике. Из окна последнего, девятого этажа было хорошо видно резвящихся на детской площадке детей, дарящих друг-другу подарки, бегающих по магазинам парочек с огромными пакетами и одиноких бабушек на лавочках. Дверь подъезда скрипнула в последний раз, и в глумящей тишине раздались быстрые глухие шаги. На часах где-то одиннадцать, все семьи давно собрались на кухне резать салаты да готовить подарки. Кому там ещё дома не сидится? — Рома? — до боли знакомый голос прорезал гуляющий в сознании туман, уступая место потерявшемуся на пыльном подоконнике рассудку. — Антон? — немного хриплый после длительного молчания голос прорезал устоявшуюся ненадолго тишину. — Вопросом на вопрос только евреи отвечают. Что ты здесь делаешь? — присаживаясь рядом спросил Антон. — Тебе правду сказать или соврать? — всё таким же хриплым голосом ответил Рома, но встретившись с холодным взглядом всё же начал: — Мать из дома выгнала. Напилась, и сказала чтобы валил, всё равно не помогаю ничем. Так я ей вразумить решил, а-ля Новый год-праздник семейный. А она тапок взяла и выпинала меня из квартиры, кинула в меня ботинки и дверь заперла. Ну я и пришёл сюда. У вас же подъезд всегда уютный такой что-ли, думал настроение подхватить и отпраздновать где-нибудь на лавочке с бабушками. — именно сейчас Антон заметил, что на его собеседнике кроме растянутой домашней футболки да таких же штанов ничего и нет. — И тебе не холодно? ты же на соседней улице живёшь, а на улице тридцатник… Ты как добрался вообще? — с волнением спрашивал Тоша, приобнимая замёрзшего Ромку. — Да чё уж там, добежал по-бырому да в подъезд заскочил. А тут тепло, уютно, не выгоняет никто. — Добежал, не добежал, всё равно. Холодрыга лютая, ты даже сейчас дрожишь как осиновый лист. — снимая с себя куртку ругался Антон, тут же прижимаясь ближе и накидывая её на их ссутуленные спины. — Ну а что я должен был сделать? В открытую форточку за курткой лезть? — и тут Антон осёкся. За что он только что отчитывал Рому? За то что его мать на улицу раздетого выгнала? Или за то что вместо того чтобы сидеть в старом холодном подъезде он побежал в тёплый и уютный? — Ой, прости, Ром… Я не знаю что на меня нашло, я так разозлился на то что ты тут сидел мёрз, что совсем забылся… Ты, кстати, как долго тут сидишь? — Часов с восьми, даже подремать успел. — он начал трястись ещё сильней. Он не привык выговариваться, жаловаться, но рядом с его Антоном, таким понимающим и радушным он таял. Мог раскрыть свою душу, поплакаться в плечо и просто быть самим собой. Не натягивать маску презрения и гнева, улыбаться по-настоящему, а не устрашающим оскалом. — Так долго?! Как ты тут… Чем ты вообще здесь занимался? — В окно смотрел, ходил, дремал, — он загибал пальцы, вспоминая чем занимался последние четыре часа. — С тобой, вот, разговаривал. — бледное лицо Антона приняло розоватый оттенок, когда Рома уткнулся носом ему в макушку и медленно вдохнул. — Зимой пахнешь, холодом… А ещё новым годом. Я так спать хочу, ты бы знал. — Ром… — Антон медленно отпрянул от парня, после чего аккуратно положил руку на его скулу. Он смотрел прямо в такие искренние, немного грустные глаза и большим пальцем поглаживал щёку. — Я с тобой, помнишь? Я никогда тебя не брошу, ты всегда можешь мне довериться. Ты не один. — на губах Ромы появилась робкая улыбка, после чего он быстрым, осторожным движением снял с Антона очки и так же робко поцеловал. Мимолётно коснулся его губ, проверяя реакцию. Несмотря на то, что они встречались уже полгода, Антон не любил внезапные поцелуи. Объятия, прикосновения — пожалуйста. Но никак не поцелуи. Он мог оттолкнуть, при этом виновато смотря в пол или по сторонам, а потом извиняться и проситься в объятия. Но Рома не обижался. Он прекрасно его понимал, понимал насколько ему страшно или непривычно. Зато обниматься можно бесконечно. Почувствовав кивок Рома снова прикоснулся к его губам, только на этот раз более уверенно. Одной рукой он заполз в пушистые белоснежные волосы, а второй осторожно приобнял его. «Чтоб не сбежал» — шутливо повторял парень каждый раз, встречаясь с вопросительным взглядом, говорящим «почему так, а не за талию?». На часах полдвенадцатого, из квартир слышны новогодние песни, а телефон Антона уже разрывается от звонков и сообщений. Рома исследовал нёбо, зубы, сплетал их с Антоном языки. В новогоднюю ночь чудеса сбываются, не правда ли? Не часто ему дают такую сладкую возможность насладиться Антошкиным поцелуем. — Ром… Не хочешь с нами Новый год отметить? — спросил запыхавшийся, красный как рак, но до чёртиков счастливый Антон. — Не в подъезде же тебе сидеть. — «Новый год-праздник семейный» — всплывали в сознании Ромы его же слова, когда он смотрел в ясные, тёплые, нежного оттенка зелёные глаза. — Семейный… — уже вслух повторил Ромка, не веря своему счастью. — А давай!