Проиграть, чтобы выиграть

Низкий голос из динамиков плавно, словно мёд, разливается по затемнённому залу. Он и сладок настолько же, липнет к коже и вместе с тягучей мелодией обволакивает затуманенный разум. Изредка слышатся удары кия о шары, шаров друг о друга, и гулкий звук, с которым они катятся по обшитому тонкой зелёной тканью столу, звонко рикошетят от деревянных бортиков и — если повезёт — попадают в лузу. Дело определённо не в везении — всё это тонкий расчёт, но Ацуши не хочет об этом думать. Его интересует только фигура в чёрном классическом костюме, делящая сегодня с ним один из больших столов. Больших и, пусть и твёрдых, но наверняка удобных… поверхность как раз чуть ниже пояса, позволяет лечь на него всем корпусом, силясь прицелиться поточнее. Ацуши щурится, — если этого не сделать, сложно понять, в какой из шариков бить, ведь перед глазами их два, — пару раз проводит кием по сгибу между большим и указательным пальцем, и наконец ударяет. Наконечник соскальзывает, и шар катится совсем не в ту сторону, в которую он пытался его отправить. Опять мимо. Он вздыхает, выпрямляясь, и опирается на кий для поддержки. Акутагава усмехается — он успевает краем глаза заметить его пристальный взгляд, до сих пор прикованный к нему, но сейчас следящий за белым шариком, медленно катящимся в никуда. Пока Акутагава с ухмылкой на губах натирает кончик кия и сгибы своих пальцев тальком, Ацуши отходит к небольшому столику, стоящему поодаль, и немного отпивает из своего гленкерна. Холодные кубики льда ударяются о губы, а по телу разливается приятное тепло, оставляя за собой след из хвойно-древесного вкуса на языке. В голове туман, мысли перекатываются с одной на другую лениво, неспешно, как заканчивающие свою траекторию шары. Наступает очередь Акутагавы, и это означает, что пора сфокусировать взгляд. Даже если это непросто. Его пиджак давно висит на вешалке, — в помещении и без того не холодно, а алкоголь согрел ещё больше, — и чёрный жилет на пуговицах потрясающе подчёркивает тонкую талию. Желание обхватить его — неважно, с какой стороны, главное, чтобы покрепче, — электрическим зарядом разбегается по всему телу, застывая на кончиках пальцев. Зудят. В попытке успокоиться, Ацуши делает ещё глоток, но Акутагава — этот паршивец — закидывает одну ногу на стол, вытягиваясь на нём всем телом. Каждая мышца в его теле как тетива натянутого лука, он напряжён и весь сосредоточен в одной точке на самом кончике длинного кия, который скользит туда-сюда между его указательным и средним пальцем — целится. Ацуши же… сосредоточен в другой точке. Брюки так плотно прилегают к его заднице, что её очертания видно отчётливо, как никогда. Так и хочется сжать. Ещё один глоток в жалкой попытке остыть распаляет лишь сильнее, и Ацуши не знает, куда себя деть. Он пялится, совершенно неприкрыто пялится, и Акутагава чувствует это, потому что он слезает со стола и обходит его с другой стороны, где вид уже совсем другой. Или, может, он сам себе это придумывает, ведь где-то на задворках задымлённого сознания совесть в истерике умоляет его прекратить: это некрасиво, стыдно, грязно. Неправильно. Но ему так всё равно, что, кажется, даже будучи трезвым, он бы не смог к ней прислушаться — по крайней мере, точно бы не захотел. Вид на лицо Акутагавы завораживает не меньше. Он щурит глаза, жмурится, встряхивает головой, старается пошире их открыть и снова щурит — отчаянно пытается согнать пелену, застилающую взгляд. Успешно ли? Судя по нахмуренным бровям и поджатым губам, не особо. Ацуши усмехается тому, как ответственно он подходит к игре, ведь это всего лишь дружеский поединок, и он и так уже обгоняет его на два или три очка, но Акутагава есть Акутагава. Он не будет собой, если не одержит безапелляционную победу, если не загонит все свои — сплошные — шары в лузы раньше, чем Ацуши подберётся хотя бы к середине своего пути. Он просто не может перестать доказывать своё превосходство. Снова несколько движений, чтобы прицелиться, и удар — короткий, быстрый, отточенный. Один шарик закатывается в лузу сразу же, и ещё один, тот, которого биток — это слово Ацуши узнал около часа назад — касается лишь чудом, рикошетит от бортика и попадает в другую. Плюс два очка. Акутагава с самодовольной улыбкой кивает на кий Ацуши, на что он кивает ему в ответ. По правилам, кажется, ход остаётся у игрока, если он попал, но Акутагава слишком хорош в этом деле, а Ацуши впервые в жизни играет в бильярд — двух предшествующих партий достаточно, чтобы понять, что ему нужна фора. И пусть от этого он ощущает себя немного униженным — самую малость — но проигрывать со счётом 2:6 уже не так обидно, как всухую. Это даже поблажкой назвать нельзя. Просто коррективы. Невзначай мазнув рукой по пальцам Акутагавы, забирая тальк, Ацуши тоже натирает им кончик кия, хотя так и не понял, зачем это делается. Затем поправляет галстук и выбирает шарик, который должно быть нетрудно забить в лузу. Выбрав свою жертву, он целится — мельком кидает взгляд на Акутагаву и выгибает спину, удостоверившись, что он наблюдает. — Я больше не могу на это смотреть, — Акутагава тяжело вздыхает и подходит к нему со спины, нависает и обхватывает его руки своими. Его движения твёрдые и уверенные, он прижимается всем телом и шепчет на ухо. — Ты даже кий держишь неправильно. Горячее дыхание обжигает, по всему телу разливается жар. Акутагава одним сильным движением берёт его кисть — Ацуши теряет равновесие и чуть не падает — и заставляет поставить её по-своему. Перед глазами всё плывёт. — Эта рука — опорная. Она должна стоять твёрдо, если не хочешь промахнуться, — тихий низкий голос раздаётся прямо над ухом, белые кисточки волос щекочут нос. — Поставь пальцы вот так… кий должен проскальзывать, не сжимай его. Просто мост. Голос Акутагавы отдаётся вибрацией по всему его телу. Ацуши чувствует даже то, как его грудь, прижатая к спине, вздымается с каждым вдохом и опускается на выдохе. Горячий. Он до ужаса горячий — во всех, чёрт бы его побрал, смыслах. Становится трудно дышать, и рука Ацуши тянется, чтобы поправить воротник рубашки, но Акутагава держит его слишком крепко, чтобы освободиться без проблем. — Локоть согнут под прямым углом, — он продолжает гнуть свою линию, поправляя позу Ацуши, — плечо неподвижно. Рука работает от локтя, не только кисть. — Ослабь мне галстук. — Что? — Мне жарко, ослабь мой галстук. Или отпусти, я сам это сделаю. Акутагава даже не пытается подавить усмешку. Наклоняется ещё ближе, взгляд чёрных глаз колко скользит вниз по напряжённой шее — Ацуши этого не видит, но буквально чувствует, как воздух с каждой секундой тяжелеет. Тонкие пальцы крадутся к галстуку, задержавшись у кадыка — он с усилием сглатывает, ощущая жар от пальцев Акутагавы и его нестерпимое желание прикоснуться к чужой шее. — Акутагава! — резко оборачивается Ацуши, когда вместо того, чтобы потянуть узел галстука вниз, этот змей его затягивает. Улыбается ему в лицо он тоже по-змеиному. — Ты меня задушить решил? — Нет, — просто отвечает он. От такого ответа появляется ещё больше вопросов. — Я просил ослабить. Ещё один резкий, горячий выдох слишком близко к его лицу, — ухмылка, не иначе, — но давление на шею ослабевает. Дышать действительно становится проще, Рюноске даже расстёгивает верхнюю пуговицу его рубашки и не может удержаться от того, чтобы коснуться шеи тыльной стороной ладони. Дыхание перехватывает. — Спасибо, — титаническим усилием воли заставив себя не склонить голову, не ластиться к его ладони, выдавливает из себя Ацуши. Акутагава протяжно мычит, возвращая свои руки на место. И в этот момент Ацуши чувствует. У Акутагавы стоит. У него тоже. Когда Акутагава делает вдох и продолжает свой краткий курс по игре в бильярд, он не может сдержать смеха от абсурдности ситуации. Они действительно тут, стоят над бильярдным столом в полумраке, и Рюноске учит его правильно держать кий и катать шарики по полю под томную музыку. И всё это, пока они хотят друг друга. — Я сказал что-то смешное? — учтиво интересуется он. — Нет, прости. А почему ты вообще меня учишь, кстати? Мы же, вроде как, противники. — Соперничать с тем, кто понятия не имеет, что делает — скучно. Хочу хотя бы на шаг приблизить тебя к моему уровню, — он жмётся ещё ближе к нему, тихо прочищая горло. — Так вот, для прямого удара целиться нужно чётко в центр битка… Голос Акутагавы льётся и льётся, и слушать его — одно удовольствие, но Ацуши больше не может. Не хочет тоже. Всё его внимание сосредоточено на ощущении упирающегося в него через слои одежды твёрдого члена. Он жмётся к нему и едва заметно ёрзает — за такое поведение его бы точно наказали в приюте, да и сам он, скорее всего, когда проспится и вспомнит — если вспомнит — ещё долго не сможет смотреть Рюноске в глаза. Но здесь и сейчас это то, чего ему хочется так сильно, что под кожей всё горит от зуда; нет смысла даже пытаться себя остановить. Он не упускает из внимания то, как сбивается его тихое дыхание. Слова всё чаще прерываются резким вдохом или дрожащим выдохом, он прижимается к Ацуши сильнее. Маска невозмутимости рассыпается прямо на глазах. Очень хорошо, но хочется большего. Акутагава, видимо, разделяет его чувства. — Ладно, — выдыхает он Ацуши в шею, пока его рука скользит к груди. — Я тебя понял. Нам стоит уединиться. — Я хочу здесь, — закрыв глаза, шепчет Ацуши. Кий в его руке вот-вот треснет от того, как сильно он его сжимает. — Мы тут не одни. — Знаю. Плевать. — Ты уверен? — нерешительно уточняет Акутагава. Он мельком оглядывается — помимо них, в зале ещё одна компания, занимающая пару столов в противоположной части тёмного помещения. Они сосредоточены на своей игре, общаются и смеются — возможно, даже не замечают, что в комнате есть кто-то ещё. Но могут заметить в любой момент. — Просто продолжай делать то, что делаешь, — уже почти в забвении, Ацуши ведёт головой навстречу к лицу Рюноске, целует лениво и смазанно. До невозможности пошло. Дурманяще. Он не помнит, как они тут оказались. Понятия не имеет, почему вообще играет — точнее, играл — с Акутагавой в бильярд, но в данную секунду это не кажется чем-то неправильным. Он даже не уверен, что всё это происходит наяву, ведь это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Больше похоже на лихорадочный сон или галлюцинацию, никак не на действительность — и от этого хочется как можно глубже утонуть в ощущениях, отдаться им без остатка. Отдаться ему без остатка, и взамен взять ровно столько же. Ведь второго шанса может и не быть. Рука Рюноске скользит вверх по его груди, останавливается на шее и не слишком сильно, но всё ещё неприятно сжимает горло. Ацуши это не нравится. — Убери, — шепчет он. Акутагава протяжно выдыхает — в тихом шелесте слышится разочарование — но подчиняется. Его покорность заводит Ацуши сильнее. Тугой узел возбуждения внизу живота тянет всё слаще, заставляя его сильнее выгнуть спину и склонить голову назад и в сторону, ища больше прикосновений. Рюноске отзывается на его желание, ведёт кончиком носа от виска к щеке, целует бережно и сладко. Нежный. Не отрываясь от него; упиваясь одним его присутствием, Ацуши кладёт его руку себе на пах. Прикосновение, хоть робкое и нерешительное, но такое правильное. Такое желанное, что дух перехватывает, когда худые пальцы сжимаются вокруг него. — Серьёзно, Ацуши, — шепчет он ему на ухо. — Нас могут заметить, — и снова целует в висок. — Волнуешься, что обзавидуются? — Волнуюсь, что нас не поймут. — Не всё ли равно? Ацуши бы соврал, если бы сказал, что беспокойство Акутагавы не раздражает. Весь его мир сейчас сосредоточен над их столом, и в нём не существует ничего кроме них двоих — ничего, кроме него. И он хочет взаимности в этом плане. Заметят — что с того? Что они сделают? Ничего. Подумают, что ни стыда нет ни у одного из них, ни совести? Будут правы. Для него это не имеет значения, и Ацуши хочет, чтобы не имело и для Акутагавы тоже. Чтобы для него сейчас имел значение лишь он один. — Я так не могу, — он говорит почти жалобно, горячо выдыхая Ацуши в шею и утыкаясь лбом ему куда-то в загривок. Не отрывается, не прекращает его гладить и не отходит; жмётся ещё сильнее. Только говорит противоположное. — Не можешь или не хочешь? — спрашивает он с полупрозрачной издёвкой. — Это ведь не я тебя держу. Всё, что Акутагава может ответить, это ещё один протяжный, дрожащий выдох. Из груди его вырывается тихий стон, и Ацуши уверен, что он единственный, кто его слышал, но Рюноске сжимается, застенчиво прячется за его спиной, утыкается лицом в плечо. Ацуши ловит себя на мысли, что никогда бы не подумал, что он может быть таким робким. Но эта робость ему к лицу. Он всё противится своим желаниям, — одному в особенности, — борется с самим собой, с треском проигрывая. И всё же Ацуши не может не заметить его пронизывающий воздух стыд. Сам он слишком давно утонул в удовольствии, чтобы волноваться о чём-либо, и искренне желает Акутагаве того же. Ему нужно помочь. Кий, что он до сих пор сжимал в руке, падает на стол. Шум может привлечь внимание — он на секунду замирает и всматривается вдаль, но никто даже не оборачивается. Выпрямившись и развернувшись, он заглядывает Рюноске в глаза, стараясь передать ему хотя бы часть своей уверенности и беспечности. — Видишь? Им всё равно, — касаясь горячей щеки кончиком носа, шепчет он. — Всё в порядке. Расслабься. Акутагава торопливо кивает несколько раз, чему Ацуши не может не улыбнуться. Не до конца ясно, поверил ли он ему, но даже если нет — ему слишком хорошо, чтобы об этом думать. Они одновременно тянутся друг к другу за поцелуем, и рука Рюноске крепче сжимается на его плече, когда Ацуши забирает инициативу. Он сжимает его через плотную ткань брюк, даже сквозь неё чувствуя жар чужого возбуждения. Рюноске низко стонет, пряча лицо в его плече, толкается навстречу и жмётся сильнее, заставляя Ацуши отшатнуться. Он ставит свободную руку на стол в поисках опоры; сквозь шум рваного дыхания Рюноске и своего сердцебиения слышит, как катятся бильярдные шары. Внутри у него тоже всё перекатывается из стороны в сторону, то подступая к самому краю, то волной возвращаясь назад, переворачивая нутро. Движения Акутагавы становятся всё беспорядочнее, и это бесит так же сильно, как и будоражит. Он совсем себя не контролирует. Ацуши же, напротив, изо всех сил старается сохранить свои движения размеренными и ритмичными, чтобы довести его до пика. Рюноске вздрагивает, замирает на секунду и выдыхает Ацуши в губы, так трепетно и горячо, что внутри что-то сладко обрывается. Он тяжело дышит, покрывая контур обкусанных губ Ацуши робкими поцелуями, и даже не пытается остановиться. Пока Рюноске постепенно приходит в себя, движения его руки — не остановившиеся ни на секунду — становятся куда более осмысленными и правильными. Ацуши несколько раз кивает, когда он постепенно ускоряет темп; хочет выразиться словесно, — да, так хорошо, продолжай, — но получается только резко вдохнуть, когда накатывает, и задержать дыхание, кончая. Рюноске продолжает сцеловывать тихие вздохи с его губ, пока он восстанавливает дыхание. Ацуши не знает, сколько, но они стоят, соприкоснувшись носами и улыбаясь друг другу. Улыбка Акутагавы ласковая, почти — только почти — даже не лукавая, тёплая и, кажется, искренняя. Хочется поцеловать его ещё раз, но он делает шаг назад, прочищает горло и поправляет растрепавшийся галстук. — Итак… на чём я остановился? — говорит он, разглядывая стол у Ацуши за спиной. — Ах, да. Для того, чтобы задать шару дуговую траекторию… — О, господи.