Мой темный Расёмон

Что тебе делать, куда бежать, если самое сильное чувство, которое ты можешь проявить в себе — ненависть. Ненависть к себе, ненависть ко всем, кто тебя окружает. Когда в голове ничего не остается, кроме всепоглощающей злобы. Расёмон — олицетворение его души. Того, что от нее осталось. А осталась только тень, сотканная из ненависти. Он делает все, лишь бы получить это признание. На что только не шел, но всегда остается ни с чем. Почему он не достоин просто двух слов: «Ты молодец!». Что он делает не так? кого нужно убить? Что нужно сделать, чтобы ему дали эти слова? И ведь так всегда, не чувствуешь себя где-то в своей тарелке. Самое сильное, что он может почувствовать — ненависть и злобу, с помощью которых является сильным противником. Почему поражение и унижение всегда вместе с ним? Почему он не достоин малости внимания и похвалы? Неужели ее действительно нужно выбивать из людей кулаками и ножами, неужели и вправду он не достоит уважения и внимания. Закрывшись в своем мире, он запечатал любые попытки добиться этого внимания от Дазая. *** — Дазай, тебе не кажется, что стоит уже Акутагаве это сказать? — спрашивает у Осаму Ацуши, поправляя прядь белых волос. Шатен оборачивается на него и хмыкает, после непримечательно улыбается. — Просто, он всегда такой, — заикается паренек. — Отчаянный. — Ему это не нужно. — Нужно, — протестует Накаджима, размахивая рукой. — Нужно ему. Не видишь, на что он идет, чтобы заслужить от тебя несколько простых слов, Дазай? Парень смотрит на Ацуши пристальным взглядом и все также улыбается, как ни в чем не бывало. Ацуши хоть и не ребенок, но до сих пор многих вещей не понимает. Тем не менее он вырос, достаточно сильно вырос за все это время. — Если я это скажу, то он потеряет смысл жизни, Ацуши, — подергивает плечами тот. — Если я скажу ему: «Я тебя признаю», то сомневаюсь, что будет еще что-то заставляющее его идти вперед. — Но ему же больно! — выкрикивает блондин, смотря прями в карие глаза. — Ему больно от этого, ты не понимаешь этого? Он как собачка, которая не может допрыгнуть до косточки. — А что будет делать собачка, если допрыгнет до кости? — спрашивает вдруг Осаму, встряхивая подол плаща. — Вот также и с Акутагавой. Ненависть в нем является самым сильным чувством. Да и жизнь вообще больная штука, хочешь жить — страдай, других путей здесь нет. *** В зеркало на него смотрит не Акутагава, а то, что от него осталось. Почему так сильно хочется умереть. Буквально покинуть это место. Нет сил ни на что, ни на кого. Ацуши уже не бесит, про слова Дазая он не думает. Хочет. Просто. Умереть. И Рюноске кричит. Действительно кричит, прикладывая руку к груди, потому что крик болью разносится в сердце. Он не разрешает себе плакать, правда сейчас нельзя. Нужно думать, что делать дальше и просто жить. Но просто жить как раз и не получается. Акутагава похож на щенка на коротком поводке, которого держишь и не отпускаешь, а после выполненной команды машешь угощением, но не даешь его. Потому что он всего лишь собака, а не какой-то там Ацуши. Блять, как же это бесит. Злость проходится по венам импульсом. Выбросом адреналин в кровь. Поэтому зеркало разбито, а на костяшках видна кровь. Много крови. Он несколько раз ударил зеркало, но лучше не стало. Словно еще одна сотая прибавилась к его состоянию. «Пожалуйста, дайте мне умереть во сне!» — проносится в сознании перед тем, как уснуть. *** — Дазай, а ты не думал, что у него все также останется цель дальше заслуживать от тебя похвалу? — спрашивает однажды Ацуши у Дазая, который с интересом с кем-то переписывается. Шатен откладывает телефон, снова смотрит в упор на Накаджиму, а потом улыбается. Все по новой, и сейчас начнется с вопроса: — Тебе настолько Акутагава интересен? Я просто не понимаю, почему ты так за него заступаешься? — А ты за Чую? — Мы были напарниками, этого достаточно? — и ведь вправду, у него на все и всегда есть это оправдание. Я служил в Портовой Мафии, мы там были напарниками, Акутагава просто не заслуживает этого признания. — Тогда просто скажи: «Ты стал сильнее», это сложно? Тебе так сложно сказать несколько слов? — Ацуши, перестань, ладно? *** Дазай молча сидит на крыше. Наблюдая за далью и синевой неба, хочется сбежать отсюда. ВДА неплохое место, но мыслишки появляются. Накахара бесцеремонно подсаживается к Осаму, пиная его в плечо. — Ну и нахер меня бить? — Опять Ацуши прикапывался с признанием для Акутагавы? Дазай сидит пару секунд молча, задумываясь над ответом. Плечо уже не дергают, а синева неба не кажется пленяющей и манящей за собой куда-то вдаль. Наоборот, появляется очертание каких-то невидимых объектов и это пугает. — Он не прикапывался. Просто не понимает, что если я скажу Акутагаве: «Я тебя признаю», то его смысл жизни уже будет потерян. Я это делаю для его же блага. — И все равно как-то слишком жестоко, не находишь? — Нет, — отрезает Дазай. — Благодаря этому Рюноске такой каким является. Он стал намного сильнее из-за желания моего признания. Так что я считаю, что еще не время. — Твое дело. Но не переусердствуй с этим. Сам же понимаешь, чем может это закончится. — Понимаю, Чуя. *** — Можно? — стучится Ацуши в дверь. Негромкие шаги и дверь открывается. Заспанный Рюноске выглядит очень мило, но его синяки и уставший вид пугает. Накаджима вылупился на парня, не в силах то-то сказать. Акутагава же просто смотрит в упор, пока ему это не надоедает. — Либо проходи в дом, либо стой и смотри на меня и дальше. Ацуши аккуратно заходит внутрь, идет за Рюноске. Парень выглядит домашним, прям как котенок, которого хочется заласкать и обнимать, только прижимая к себе крепче. Акутагава присаживается на стул, жестом приглашая Ацуши сесть рядом. Злость на него прошла, так что брюнет не собирается врезать парню. Понимает ведь, что его вины здесь нет. — Я…это…в общем, — начинает мяться Накаджима, закусывая нижнюю губу. — Ты, — помогает ему Аку, наблюдая за его реакцией, а сам про себя хочет смеяться. — Зачем пришел-то? Не за солью и не за ножом для того, чтобы Дазай вскрыл себе вены, так зачем ты сюда пришел? Блондин выдыхает воздух, собираясь с силами. — Я хотел сказать, что ты очень сильный и мне это приятно видеть, — голос предательски падает. — Ты молодец, а еще я восхищаюсь твоим Расёмоном. Можно тебя обнять? Кажется, это впервые, когда Акутагава почувствовал ранее неизвестное тепло в груди.