Дисбаланс

Андрей поправил тяжёлый нагрудник и бросил тоскливый взгляд на Горшка, который томился в руках гримёров. Съемки клипа на песню «Месть Гарри» стали компромиссом, который, похоже, пропадал втуне прямо у него на глазах. Все было настолько плохо, что Миха приволок на пленэр Ольгу. Она умело скрывала неловкость, энергично третируя гримёров. Андро ухватил краем глаза, как она собственноручно заколола Мише волосы, выпустив пару прядей спереди на лицо. Князев сглотнул, не решаясь слишком пристально буравить взглядом треугольник Мишиного подбородка и линию челюсти, подчеркнутые темными локонами. Это было ему отныне запрещено. — Брось, ё-моё, — нервно буркнул Горшок. И это был сразу ответ на порывы Князя в сторону сольника, и его, Миши. Андрей проглотил возражения, но внутри все кипело: значит, вот так. Значит, и к телу доступ закрыт, и уйти не смей! Со всех сторон Горшок подстраховался! Андрей ненавидел себя за зачатки Стокгольмского синдрома, который не давал ему послать Горшка на все четыре стороны. Он, словно образцовая жена алкоголика, мотался на качелях, где Миха из гения-мелодиста превращался в слюнявого дегенерата-наркомана и назад. И как можно было не поверить его горячечному шепоту: — Не уходи, Дюх. Ты мне нужен, Дюх. Моя музыка без твоих стихов — ничто. Понимаешь, да, Дюх? И Андрей вёлся на это каждый раз, словно история его ничему не учила. Даже когда Миха почти женился и остановил между ними всяческие физические контакты. — Подурачились и ладно, — недовольно снизошёл он до объяснения, пока Андрей пытался проглотить очередную обиду. Дураком тут, очевидно, был только Князь. И, наверное, Андрей смог бы оставить все позади, если бы Миша не глядел на него иногда тоскливым, пронзительным взглядом, от которого в сердце что-то лопалось и кровь гейзером била прямо в пах. Вот и сейчас, стоило только Ольге на минуту отвлечься, переговариваясь о чём-то с гримёрами, Горшок тут же вскинул голову, встречаясь с ним взглядом. Прикусив нижнюю губу, Князев жадно посмотрел в эти любимые, карие глаза в ответ. И в самом деле. Дурак дураком, ей богу. Не выдержав, он резко поднялся с места и вышел из комнаты. Терпеть этот взгляд сил больше не было. А не смотреть и не поддаваться ему Андрей просто не мог. Знал, что это ненадолго, и он всё равно вернётся к Мишке. Будет слушать его упоительные речи, поддакивая каждому слову. Будет писать для друга новые тексты, создавать к ним фантастические картины. Позволит ему, как за ниточки, притянуть к себе, чтобы его в очередной раз грубо оттолкнули, отнекиваясь этим нелепым «хватит, ё-маё, Дюх». И даже сейчас — позволит схватить себя сзади, стоит только Князю шмыгнуть между высоких деревьев леса, где готовились снимать музыкальный клип. — Дюш, — жарко выдохнул Горшок ему в затылок, и по коже тут же побежали предательские мурашки. — Мих, — в тон пробормотал ему Андрей и, не в силах сопротивляться, подался назад, накрывая руки Горшенёва своими. Но губы шептали совсем другое. — Там же Оля, ребята, ну куда ты… — Не могу, — недовольно засопел Миша и принялся торопливыми, быстрыми движениями раздевать Князя, стаскивая с него штаны. — Мы быстро, никто не заметит. Мне надо, понимаешь, да? Андрей задрожал, чувствуя, как собственное тело медленно, но верно сдается, и отрывисто, резко, закивал в ответ. — Да, Миш, — ответил он и подавился тихим стоном, когда Горшок прижался к нему сзади, совсем недвусмысленно потираясь пахом о его оголившиеся ягодицы. — Понимаю. Андрей изголодался по этим горячечным прикосновениям, от которых по коже будто огонь бежал, по быстрому сексу в укромных местах. Обычно это было горячо, головокружительно, вызывало зависимость. Андрей закусил губу и попытался отдаться ощущениям, и не думать, что он стоит сейчас среди деревьев со спущенными штанами, и на них может набрести любой член съемочной группы, кто-нибудь из ребят, или, что хуже всего, Ольга. Но почему-то в этот раз у него не получалось полностью отдаться чувствам, Михиным нетерпеливым касаниям и не думать. Ему вдруг стало тошно от самого себя. Из-за въевшейся в душу и тело привычки — исполнять все Михины желания — он казался себе дрессированной собачкой, которая беспрекословно слушается каждой команды хозяина, стараясь услужить, выпрашивая взамен ласку и похвалу за послушание. Это так непохоже на него — задумываться о последствиях своих действий, но эти мысли уже будто пробрались под кожу, оставляя после себя кипящую злость. Злость на самого себя, на Миху, на весь мир. Андрей резко высвободился из рук Горшка и развернулся лицом к нему. В этот раз всё будет по-другому, он не будет просто подставляться, позволяя себя использовать, когда Михе припёрло. Горшок непонимающе уставился, но Андрей не давал ему заговорить, крепко схватил за бёдра и втянул в грубый поцелуй. Миха обхватил шею Андрея руками, прижимаясь до невозможности близко, и застонал. Андрей жадно провёл ладонями вверх по талии Миши, вытягивая футболку из штанов, чтобы запустить под неё руки, и скользнув по животу, огладить бока, а потом резко провести ногтями по мягкой коже. Миха отстранился от жаркого поцелуя. — Ты чего, Дюх? Никаких следов, — предостерёг он. — Не будет следов, — досадно прошипел Андрей и красноречиво надавил ему на плечи. Осознав, чего Андрей добивается, Миха совсем поплыл, облизнулся и, помешкав секунду, бухнулся на колени, торопливо ощупывая мягкую кожу его бедер. — Будь потише, — шепнул Миша, жадно потерся колючим лицом о горячий стояк и, шумно вдохнув, широко лизнул поджавшуюся мошонку. Князев проглотил задушенный стон, едва крупная головка скользнула в жаркий, умелый рот. Миша мычал, насаживался все глубже, старательно лизал яички высунутым языком и хрипел, отстраняясь, чтобы вдохнуть воздуха и снова насадиться, пропуская крепкий князевский член глубже в глотку. Андрей, теряя связные мысли, уже вовсю двигал бедрами, желая уж в этот раз точно взять верх, быть ведущим, быть тем, кому Миша подставляется, брать его жестче, грубее, так, как бывало, любил взять его Миха, зажав где-то в вагончиках на перекурах. Но Горшок не выглядел ведомым. Он с готовностью принимал напористые толчки, бросая ехидные взгляды исподлобья, чтобы снова, зажмурившись, хрипеть и всасывать, двигать головой, покрывая член, пах и князевы бедра обильной слюной. В груди вспыхнула злость. Князь, запустив руку в спутанные пряди, намотал их на кулак, запустил большой палец за щеку Мише и, оттянув ее, двинул бедрами жестче. Миша охнул, но все же позволил грубо трахать себя в глотку, покорно обхватив ляжки Князева ладонями. Член свободно гулял в расслабленном горле. Андрей горел. Казалось, каждая мышца в теле полыхает от напряжения, каждый толчок в податливый рот сопровождался горячими спазмами внизу живота. Будучи уже на пределе, Князев широко распахнул глаза и вдруг по телу пробежался табун ледяных мурашек. Поодаль за ними наблюдала Оля. Она ошарашенно глядела на фигуры, скрытые тенью, и явственно понимала, что с Андреем не абы кто, а её будущий муж. Муж, которого грубо трахают в рот, словно портовую шлюху. Муж, которому всё это действо нравится, ведь заметно, как колени дрожат, как глухо он стонет в наслаждении. Тело от шока парализовало и сдвинуться с места не получалось — только смотреть остекленевшими от ужаса глазами, не в силах отвернуться. Оля смотрела преимущественно на Князева, ему в глаза, просто потому, что опусти она взор чуть ниже, где-то в груди до боли сдавил бы воздух. Андрей поначалу тоже замер, чувствуя, как возбуждение оседает внизу живота, и воздух вокруг будто становится тяжелее осмия. Смотрел на неё, не отрываясь, забываясь в мыслях, и только недовольный взгляд и бурчание заинтересованного Миши помогли опомниться. Князев вдруг схватил его за волосы так сильно, вжимая носом в собственный живот, просто чтобы тот головы не поднял. Просто чтобы бесцеремонно насаживать на член его горячий рот. Горшенёв чуть подавился, сердито нахмурился, но с достоинством принял, обжигая жарким дыханием кожу, и вновь утробно застонал. От этого поджилки затряслись, и в круговороте эмоций Андрей вдруг понял, как ему самому все происходящее нравится. Как самодовольная улыбка вмиг озарила его лицо, как Оля смущенно прикрыла ладонями губы и как у Миши в глазах вдруг вспыхнуло осознание — вести он больше не сможет. Князева это посмешило, он ухмыльнулся, надменно выгнул бровь и не дал отстраниться. Обильно излился прямо Мише в глотку, заставив проглотить все без остатка, пачкая семенем чужие губы. Следов не будет, но эту ночь все они запомнят надолго.