Силуэт в отражении экрана

      Усталость в доме Миллеров была осязаемой. Она висела в воздухе, густая и неподвижная, как пыль в луче заходящего солнца, пробивавшегося сквозь жалюзи. Запах подгоревшего рагу смешивался с ароматом плохо высушенной одежды и чем-то еще, чем-то тяжёлым. Для Сьюзи этот микс пах серо-коричневым цветом — цветом раздражения, которое, казалось, испарялось от стен.       Девочка сидела за кухонным столом, неподвижная, как кукла. Её светлые кудри, обычно создающие пушистый ореол вокруг лица, сейчас беспорядочно выбивались из-под алого банта.       Она упрямо смотрела на свою тарелку, где картофельное пюре, уже давно остывшее, застыло холодными желтоватыми буграми, а сосиска почернела с одного бока. Рядом стояла тарелка её старшей сестры Саманты, которая была безупречно чистой, как будто ее кто-то усердно вылизывал.       Патриция, мать семейства, металась между плитой и швейной машинкой, её движения были резкими, отрывистыми. На ней была та самая синяя рабочая рубашка, мятая и в пятнах. Волосы же были собраны в небрежный пучок, создавая образ заядлой труженицы или очень уставшего человека. А может и то и другое одновременно. Когда-то, до рождения детей, до всей этой рутины, она носила платья цвета фуксии и смеялась так громко, что соседи оборачивались. Теперь её смех стал редким и тихим, как шелест страниц в книге, которую никто не читает. Сейчас же она тихо, совсем беззвучно, напевала какую-то мелодию, слышную только ей.       Хейден, отец, сидел в конце стола, уткнувшись в книгу. Лампа отбрасывала на его лицо жёлтый свет, делая его в разы старше и печальнее. Но Сьюзи видела — его глаза не двигались по строчкам. Он смотрел в одну точку, его взгляд был устремлён куда-то далеко, в тот самый потайной уголок своего кабинета, где он когда-то, вдохновившись старыми сказками, построил маленькую секретную комнату для детских игр. Теперь эта комната была заперта, как и большая часть его былого энтузиазма. Он совсем не заметил, как Сьюзи перевернула свою ложку вверх дном в сотый раз.       В конце концов, тишину разорвал тихий, но настойчивый голос девочки.       — Мам? Джеллибин не вернулся. Я его звала. Всюду. Я даже зашла во двор мисс Хоппинс, но там тоже его не было.       Патриция, не оборачиваясь, демонстративно и раздражённо стукнула ложкой о край сковороды.       — Сьюзи, мы уже говорили об этом. Он, наверное, убежал. Щенки — они же как непоседливые дети. Им нужно исследовать мир. Вернётся он.       — Но он бы не убежал от меня, — прошептала девочка, и её голос дрогнул. — Он бы ждал. Он всегда ждал, когда я позвоню в колокольчик.       Саманта фыркнула, не отрываясь от игровой консоли.       — Вечно ты со своей собакой носишься, вот он и сбежал, что отдохнуть от тебя.       Сьюзи недовольно покосилась на свою сестру, но ничего не сказала. Она привыкла к неодобрению со стороны старшей сестры. Ей никогда не нравилось то, чем занималась Сьюзи. Она вечно говорила и упрекала, что девочки следовало бы больше времени уделять дополнительным занятиям. Сьюзи снова ожидающе посмотрела на мать, та в свою очередь, заметив взгляд, закатила глаза.       — Дорогая, я не могу сейчас ничем помочь. Видишь же, что я занята. Попроси папу.       Хейден медленно поднял взгляд. Казалось, ему потребовалось усилие, чтобы вернуться в реальность.       — Он, наверное, просто заигрался, солнышко, — произнёс он, и его голос прозвучал глухо, как эхо. Он помолчал, его взгляд снова стал отсутствующим, будто он просчитывал какой-то сложный пазл. Затем он добавил, словно констатируя погоду. — Хотя… сегодня, когда я ехал мимо «Freddy’s», видел на Ок-стрит… на обочине собаку очень похожую. Золотистого ретривера. Думаю, её сбили.       Тишина, последовавшая за его словами, была оглушительной. Даже гул холодильника смолк. Сьюзи застыла. Внутри неё всё перевернулось. Она не просто услышала слова — она увидела их. Они были цвета тёмной, старой крови, с металлическим, железистым привкусом. Но сквозь этот ужас пробивалось её странное, необъяснимое знание. Девочку резко затошнило.       — Нет, нет, нет! — выдохнула она, и её собственный голос показался ей чужим. — Это… это не он. Не Джеллибин. Та собака… она наверное была другого цвета и пахла наверное по-другому! А мой Джеллибин… — её голос сорвался. — …он золотой, как мёд, и пахнет тёплым хлебом и солнцем! Он жив! Он просто заблудился, я знаю!       Патриция резко развернулась, её лицо исказила гримаса гнева и беспомощности.       — Хейден! Ради всего святого, следи за словами! Зачем при ребёнке такое говорить?!       Но Сьюзи уже не слушала. Её сердце кольнуло где-то в середине. Она резко вскочила, и её стул с грохотом упал на пол. Слёзы потекли ручьем по её лицу, но в голубых глазах горел огонь недетской решимости.       — Я найду его! — крикнула она, и её крик прозвучал как вызов, как последний оплот веры в мире, который внезапно стал враждебным и лживым. — Я его найду и запру дома, и никто не сможет его у меня забрать! Никто!       Она развернулась и выбежала из кухни. Последовал хлопок входной двери. Патриция, застыв, стояла у стола, сжав пальцы в узлы. Отец молчал, глядя в точку, где недавно сидела дочь. Саманта отвернулась, сделав вид, что ей всё равно, продолжив играть в гаджет и не забыв закатить глаза.       После ухода девочки осталось гнетущее молчание и два взрослых человека, слишком поглощённых своими тихими катастрофами, чтобы понять, что только что выпустили в ночь самое хрупкое и ценное, что у них было.

***

      Он возвращался из пиццерии. Рабочий день был потрачен на разбор бесконечных жалоб — на зависающих аниматроников, на слишком солёное тесто в пицце, на шумных детей, которых их же родители приводили в это «счастливое место». Он в такие моменты улыбался, кивал, делал вид, что слушает. Он всегда так делал, и другие охотно верили в его небезразличность, эту удобную маску, которую он оттачивал годами.       А его мысли были где-то далеко, запертые за бронированным стеклом собственного разума. Пока разгневанная мать жаловалась на Фредди, Уильям думал о механике. О пружинах и шестерёнках. О том, как груба и несовершенна плоть по сравнению с выверенной, предсказуемой точностью металла. Плоть старела, болела, предавала. Металл же можно было починить, улучшить, заменить.       И, конечно же, он думал о том, что остается после.       Мысль эта преследовала его всё чаще, навязчивая и неотступная, как ритм метронома. Что остается? Пустой дом, где эхо детского смеха превратилось в призрачный шёпот. Бессмысленные игрушки, пылящиеся в углу. Фотография в рамке, где улыбки уже ничего не значили.       И тогда, сквозь дымку его расчётливых мыслей, прорывался единственный живой образ — не тёплый и светлый, а колючий, как осколок стекла, вонзившийся в сознание. Элизабет. Его дочь. С её вечными, надоедливыми просьбами, которые он так легко отмахивал, как назойливых мух.       — Папочка, ну дай мне поиграть с ней хоть разок! — её голосок, тонкий и настойчивый, звенел в памяти. Она не понимала границ, не понимала слова «нет». Никогда. — Она такая красивая и блестящая! Разве ты сделал её не для меня?       Его ответ всегда был одним и тем же — отточенным, холодным, как лезвие скальпеля.       — Нет, Элизабет, — отвечал он тогда, даже не глядя на неё, сосредоточенный на чертежах. — Не для тебя. Она… хрупкая. Ты можешь её сломать.       Ложь была проще объяснения. Как сказать ребёнку, что это прекрасное создание из стали и фарфора было задумано как идеальная ловушка? Что за сияющей улыбкой и весёлыми мелодиями скрывается хлоднокровный механический расчет убийцы? Что её «живот» — это не место для мороженого, а механический капкан? Он видел в Бейби апофеоз своего гения — совершенную машину для умерщвления, а Элизабет лишь огромную, сияющую куклу, которую папа, почему-то, всегда прятал от неё.       Он не любил её. Эту истину он признавал себе с той же ясностью, с какой констатировал предел прочности стали. Её детский восторг был ему в тягость, её жажда потостоянно одобрения и внимания — раздражала до зубовного скрежета. Порой, когда её нытье пробивало броню его самообладания, его рука, помимо воли, сжимала её худенькое плечо так, что на нежной коже оставались синяки.       — Заткнись! — и она замолкала, глотая слёзы. Её глаза, удивительного, пронзительного изумрудного оттенка, точь-в-точь как у Бейби, смотрели на него с немым укором, обидой и… обожанием. Эта преданность, которую он не заслуживал и не хотел, злила его больше всего.       А потом случилось то, чего он не планировал. Тот первый день, шум открывающегося «Мира Пиццы» и маленькая, упрямая фигурка, пробирающаяся в пустеющий зал. Видел ли он её тогда? Кричал ли, чтобы она остановилась? Или его взгляд был прикован к работе механизмов, к безупречному, как ему казалось, исполнению его замысла? Детали стёрлись, растворились в дыме времени. И значения они уже не имели.       Но он помнил её последние слова, подхваченные и навеки вмороженные в систему внутреннего мониторинга Бейби. Тихий, полный восторга шёпот, обращённый к машине:       — Не рассказывай папе, что я здесь. Мне тоже хотелось увидеть твоё представление. Не пойму, почему он не давал мне к тебе подойти. Ты прекрасна!       Он услышал это уже потом, когда всё было кончено, просматривая логи. И после — самое яркое, нестираемое изображение, выжженное на сетчатке. Не звук, не крик. Немая, ужасающая пантомима, разыгранная в формате пиксельной мини-игры, которую его сознание проигрывало в бесконечном цикле: крошечная фигурка с огненными волосами перед громадным аниматроником. Внезапный, молниеносный бросок. Стальная клешня, выстреливающая из отсека в животе, словно язык хамелеона. Мгновенная, неумолимая хватка и девочка, бесследно исчезающая в металлическом чреве, будто её никогда и не было.       Он не планировал этого. Это не было частью эксперимента. Это была случайность — глупая, идиотская случайность, которую он не предусмотрел. Его творение, его совершенный механизм, украл у него дочь. Не для науки, не для великой цели. Просто потому, что она оказалась не в том месте и не в то время. Она всегда была не там, где надо.       И именно тогда, глядя, как его «шедевр» увозят под грязным брезентом, разобранного на бесчувственные составляющие, как бракованный узел, в глубинах его души, давно отравленной цинизмом и манией величия, что-то окончательно сломалось и пересобралось заново. Не горе, а ярость. Не раскаяние, а одержимость. Его дочь была мертва. Но Бейби… Бейби всё ещё продолжала существовать. И где-то там, внутри, среди проводов и процессоров, могла оставаться искра. Искра её последнего мгновения, её страха, её удивления, ее агонии.       Если его творение может забирать жизнь… может, оно может и хранить её? Не дать ей уйти? Не в молитвах или воспоминаниях, а в чём-то более прочном, более… вечном? Что, если душа, эта неуловимая субстанция, могла быть не просто утрачена, а переселена? Если боль, тот самый клей, что скрепляет дух с телом в момент наивысшего ужаса, могла стать катализатором, привязывающим сознание к металлическому каркасу? Может, смерть Элизабет не была напрасной? Может, она стала первым, случайным доказательством его теории? Теории о Ремнанте. О душе, привязанной к металлу болью, ужасом и страхом.       И он, Уильям Афтон, должен был это проверить. Намеренно и целенаправленно. Уже не полагаясь на случай. Чтобы её смерть обрела смысл. Чтобы он смог постичь природу этого странного, ужасающего чуда, которое сам же и сотворил своим равнодушием.       Она такая красивая и блестящая! Разве ты сделал её не для меня?       Красивая. Смертельно красивая.       Теперь её комната была заперта. Её куклы замерли в немом ожидании. От неё не осталось ничего, кроме дыры в мире, кроме тихого безумия в глазах её матери. Плоть оказалась слишком хрупкой. Жизнь — слишком мимолётной.       Эта идея, сначала смутная и безумная, с каждым днём обретала в его сознании всё более чёткие очертания. Он изучал старые тексты, мифы, легенды о одержимости. Он наблюдал за аниматрониками, пытаясь уловить в их механических движениях отсвет чего-то большего. Он искал ключ. Способы обмануть смерть. Создать нечто, что не сможет умереть, не сможет уйти, как ушла Элизабет.       Сигарета в его руке догорала, пепел вот-вот должен был осыпаться. Он собирался затянуться в последний раз, когда из тумана прямо под колёса выскочило золотистое пятно. Удар был негромким — глухой, мягкий толчок, словно он переехал через брошенную куртку. Машина плавно остановилась. Уильям выключил музыку. Тишина в салоне стала внезапной и абсолютной.       Он вышел, не спеша, захлопнув дверь с тихим щелчком. В свете фар, на мокром асфальте, лежал щенок ретривера. Очень молодой, совсем щенок, шерсть ещё пушистая. Из его пасти стекала тонкая струйка алой крови, смешивась с грязью асфальта и окрашивая ближайшую лужу в розовый цвет. Глаза были открыты, в них застыло не столько страдание, сколько глубочайшее недоумение и шок. Уильям стоял над ним, аналитически оценивая ситуацию. Ни машин, ни свидетелей. Только туман, поглощающий свет и звук. Его взгляд упал на ошейник — красный, с круглой металлической бляхой. Он наклонился, повернул её пальцем. На блестящей поверхности было выгравировано имя: «Jellybean».       В памяти всплыл образ. Всего пару часов назад, когда он стоял у служебного входа пиццерии, закуривая и наблюдая за улицей, к нему подошла девочка. Светловолосая, в нежно-розовом платье, с алым бантом. Её лицо было бледным от беспокойства.       — Извините, мистер Афтон? Вы не видели собаку? Золотистого ретривера, у него еще красный ошейник на шее! И носик черненький! Его зовут Джеллибин.       Он тогда вежливо улыбнулся, сделал вид, что думает, приложив ладонь к подбородку.       — Боюсь, нет, милая. Но если увижу — обязательно сообщу.       Он запомнил её имя. Сьюзи Миллер. Частый гость. Та, что могла часами сидеть у автомата, разговаривая с пиксельными персонажами, пока её родители были заняты своими делами и проблемами. В её глазах он видел ту самую наивную веру в чудеса, которую его заведение так усердно продавало. Веру, которая казалась ему теперь такой глупой и уязвимой.       И вот теперь этот самый Джеллибин лежал у его ног. Случайность? Да, глупая, бессмысленная случайность, оборвавшая одно из тех самых «чудес». Ох, как грязно и кроваво!       Мысль родилась не как озарение, а как холодный, неизбежный вывод. Логичный следующий шаг в уравнении, которое он мысленно выстраивал годами. Он размышлял о природе жизни, о душе, о том, что остаётся, когда плоть умирает. И вот судьба сама предоставила ему идеального испытуемого. Не просто мёртвое животное, а ключ. Ключ к доверчивой, одинокой девочке, чья душа, возможно, была столь же хрупкой, яркой и интересной для изучения и использования. А именно такие дети ему и нужны, их агония будет достаточно яркой, чтобы зародить задуманное. Время экспериментов!       Он бросил окурок сигареты, раздавил его каблуком. Пятно пепла смешалось с кровью на асфальте. Затем он открыл багажник, запах резины и старого железа ударил в нос — знакомый, почти уютный аромат его мастерской. Он наклонился, взял щенка за ошейник, подняв на уровень собственных глаз. Тело было ещё тёплым, безжизненно обвисшим в его руке. Он уложил его на старую ветошь, аккуратно, словно упаковывая хрупкий прибор.       — Не волнуйся, малыш, — тихо проговорил он, захлопывая багажник. Его голос в тишине прозвучал непривычно громко. — Ты послужишь науке. Твоя смерть будет иметь гораздо больше смысла, чем твоя жизнь       Он сел за руль и завёл двигатель. Машина тронулась, плавно растворившись в молочной пелене тумана. В салоне вновь заиграла музыка.

***

      Пиццерия давно опустела, погрузившись в зловещую тишину. Лишь приглушённый гул холодильных установок нарушал мёртвую атмосферу заброшенного помещения. Воздух был спёртым, пахнущим остывшим тестом, прокисшим кетчупом и детскими слезами, впитавшимися в потрёпанные кресла.       Сьюзи сидела перед автоматом «Fruit Maze», её худенькая фигурка казалась совсем крошечной в полумраке пустого зала. Пальцы, липкие от слёз и пролитой газировки, судорожно били по кнопкам. На экране пиксельная девочка бежала по лабиринту, собирая вишни и другие фрукты, и Сьюзи мысленно молилась, чтобы этот побег никогда не заканчивался.       Если бы я была в игре, я бы просто перезапустилась, — пронеслось в её воспалённом сознании. Нажала бы кнопку рестарта, и Джеллибин снова был бы здесь. Всё было бы как раньше…       Внезапно в отражении тёмного экрана что-то шевельнулось. Сначала Сьюзи подумала, что это просто блик от мерцающей неоновой вывески снаружи. Но силуэт не исчезал — высокий, с неестественно вытянутыми очертаниями, будто кто-то стоял прямо за её спиной.       Сердце Сьюзи замерло, потом заколотилось с такой силой, что отдалось в висках. Она медленно, преодолевая сопротивление одеревеневшей шеи, повернула голову, и по спине пробежали мурашки.       В полумраке зала, всего в паре метров от неё, стоял Спрингбонни. Золотистый мех на его костюме был свалявшимся и тусклым, а в складках ткани застряли крошки и пыль. Железная улыбка, покрытая мягкой обшивкой, обычно такая приветливая при дневном свете, сейчас казалась застывшим оскалом. Один из его стеклянных глаз был покрыт тонкой паутиной трещин. От него пахло, как из открытого подвала — старым пыльным плюшем, машинным маслом и чем-то ещё… сладковатым и тяжёлым, как протухшее мясо, оставленное в мусорном баке на жаре.       Он не двигался, не издавал ни звука. Просто стоял и смотрел на неё пустыми глазницами, и Сьюзи почувствовала, как по её спине пробежал ледяной холод.       Всего час назад Уильям Афтон проходил по пустому залу, неся в чёрном мусорном пакете нечто тяжёлое и бесформенное. Пакет отсырел в нескольких местах, проступая тёмно-багровыми пятнами. Он двигался быстро, но его шаги были бесшумными — годы практики.       Краем глаза он заметил знакомую фигурку. Сьюзи сидела перед автоматом, её плечи были поджаты, а светлые кудрявые волосы падали на лицо, скрывая выражение. Она совсем не заметила упавший бантик, которые держал ее волосы сплетенными. Но по тому, как судорожно её пальцы вжимались в кнопки, было ясно — она всё ещё в поиске своего любимчика.       Уголок его рта дрогнул, растянувшись в едва заметную, но от этого не менее леденящую улыбку. Идеально. Пиццерия была закрыта, шторы опущены, двери заперты. Но эта девочка, похоже, игнорировала все правила, движимая отчаянием. Такая уязвимая. Такая… удобная.       Мысль пронеслась в его сознании, холодная и отточенная, как скальпель: Она будет первой. Не в смысле хронологии — нет. Первой, чьи последние мгновения страха и боли он сможет изучить в контролируемых условиях. Первой, чья душа, если его теория верна, станет тем самым ремнантом — топливом, клеем, мостом между плотью и металлом. Её смерть перестанет быть точкой в конце предложения. Она станет запятой, началом его великого эксперимента по преодолению самой смерти.       — Он на самом деле не умер…       Голос из-под маски прозвучал глухо, как плохая телефонная связь, но в нём проскальзывало что-то знакомое — отзвук голоса знакомого голоса, который она слышала недавно, но не могла вспомнить. Сердце Сьюзи ёкнуло. Она вскочила, спиной ударившись о холодный корпус автомата. Пластик затрещал.       — Кто вы? — выдохнула она, и собственный голос показался ей тонким и слабым.       Голова кролика наклонилась вбок с тихим, но отчётливым металлическим скрипом.       — Тот, кто нашёл твоего щенка, — проговорил он, и его слова прозвучали почти успокаивающе. — Твоего друга зовут Джеллибин, верно? Он напуган, но жив. Он ждёт тебя. В безопасном месте.       Услышав имя, Сьюзи ахнула. Это было как глоток воздуха для утопающего.       — Правда? — её голос сорвался на высокой ноте, полной мольбы и внезапно вспыхнувшей надежды. — Он жив? С ним все в порядке?       — Конечно, — пастообразный голос Спрингбонни не дрогнул. — Но нужно торопиться. Ему нужна помощь. Он тут. Следуй за мной, — Он сделал шаг назад, и его массивный каркас скрипнул, приглашая следовать.       Разум шептал об опасности, но сердце, разрывающееся от тоски, было сильнее. Возможно при других обстаятельствах, она не пошла бы за жутким кроликом, особенно когда здание пиццерии было опустевшее. Ее родители всегда учили, что нельзя покидать надолго людные места и уходить с незнакомцами, кто бы то ни был. Но, к несчастью для нее, это был именно тот день, когда бы она сделала все, что угодно, чтобы увидеть своего дорогого друга, снова ощутить мягкую шерсть под ладонью, почувствовать его шершавый язык на щеке и просто улышать такой родной лай. Она кивнула, сглотнув комок в горле, и пошла за ним, её маленькие шаги эхом отдавались в пустом зале. Он привёл её в маленькую, захламлённую комнату, пахнущую машинным маслом, озоном и чем-то сладковато-молочным, что резало ноздри. В центре на бетонном полу лежал бесформенный сверток, накрытый грязной простынёй в бурых разводах.       — Он здесь, — сказал Спрингбонни, останавливаясь у выхода. — Он спит. Вымотался видать.       Сьюзи не слышала его дальше. Всё её существо, всё её внимание было приковано к этому свёртку.       — Джеллибин! — крикнула она, и её голос прозвучал одновременно как вопль надежды и отчаяния. Она рванулась вперёд и резко, одним движением, дёрнула простыню.       Ткань с шелестом сползла на пол.       Мир остановился. Сьюзи не дышала, не моргала, не понимала. Это не он. Это не может быть он. Это какая-то чужая собака, шутка, кошмар…       Но это был он. Её Джеллибин. Тот самый, что лизал ей лицо недавно. Только теперь его золотистый бок был разорван, и на сером бетоне лежали сине-багровые, блестящие внутренности. Длинные, склизкие кишки, тёмно-красная, пористая печень. Его рёбра торчали из мяса, как сломанные палочки. Воздух наполнился густым, сладковато-медным запахом крови, смешанным с чем-то горьким и невыносимым.       Нет нет нет нет нет…       В висках застучало барабанной дробью. Она не кричала. Горло сжалось так, что нельзя было издать ни звука. Только короткий, хриплый выдох, полный такого ужаса, от которого перехватывало дыхание. Она отшатнулась, споткнулась о свои же ноги, и рухнула на колени. Взгляд прилип к кошмару. Это неправда. Проснусь сейчас, и он будет тут…       — Нравится?       Голос изменился мгновенно — механическое шипение исчезло, сменившись знакомыми, бархатистыми интонациями. Пальцы в перчатках нашли скрытый замок, и маска Спрингбонни с глухим щелчком отделилась, упав на пол с металлическим стуком. Девочка обернулась, сидя на коленях перед своим другом. Уже мертвым.       Под ней оказалось бледное, удивительно спокойное лицо мужщины. Она видела его недавно, она вспомнила. Его волосы были слегка взъерошены, на лбу блестела испарина. В его правой руке, в прорезиненной перчатке, уже испачканной алыми разводами, лежал нож. Лезвие отражало тусклый свет лампочки, висящей под потолком.       — Я изучал его анатомию, — произнёс он задумчиво, проводя левой рукой над растерзанным телом щенка, не касаясь его. — Смотри… Здесь, в брюшной полости… Здесь всё так совершенно, органично. Жизнь — самый сложный механизм, Сьюзи. И самый хрупкий.       — Что? Зачем? — выдохнула она, слёзы капали с её подбородка на пыльный бетон. Ее глаза начали расплываться в разные стороны от отчаянья и боли. — Он… он никому не делал зла…       Уильям мягко улыбнулся, как взрослый, объясняющий ребёнку простое правило.       — Всё в этом мире ломается, девочка моя. Всё превращается в прах. Но что, если я найду способ… сохранить суть? Что, если боль, последний всплеск жизни… может стать клеем, скрепляющим душу с металлом? Тебе не нужно переживать так, смерть — не всегда конец. В твоем случае точно, — Он сделал шаг вперёд, и его тень поглотила её. Его глаза, тёмные и бездонные, изучали её с холодным, почти голодным любопытством. — Ты поможешь мне это доказать. Ты будешь первая. Разве это не честь? — он засмеялся, его смех отразился от стен и казался таким громким, что хотелось зажать уши.              БЕГИ! НЕМЕДЛЕННО БЕГИ! — закричал в её голове инстинкт, древний и дикий. Она рванулась назад, споткнулась о край простыни, и из её горла вырвался нечеловеческий, полный ужаса вопль.       Он был быстрее.       Его рука метнулась вперёд с неестественной резкостью. Вспышка холодной стали.       Острая, разрывающая боль в правом глазу, заставившая всё её тело содрогнуться. Хруст лопнувшего глазного яблока. Мир пополам — одна половина погрузилась в кроваво-красный туман, другая залилась слезами. Что-то тёплое и вязкое хлынуло по её щеке, заливая половину лица. Она истерически закричала, но лишь смогла захлёбываться собственным криком, цепляясь руками за окровавленную глазницу. Мама! Папа! Помогите!       — Тише, детка, — его голос звучал почти отечески, но от этого становилось только страшнее. — Не надо так шуметь. Нас могут услышать, — он усмехнулся, зная, что их никто точно не слышит и никто не поможет.       Она, рыдая, почти ослепшая, поползла к двери, оставляя за собой скользкую, алую дорожку. Одним глазом она видела только кровавую пелену и вспышки боли, но другим, залитым слезами, отчаянно искала выход. Всего несколько шагов… надо доползти...       Новый удар обрушился на спину, чуть ниже лопаток. Глухой, сокрушающий удар, от которого перехватило дыхание и выбило всех воздух из легких. Она рухнула на пол, пытаясь вдохнуть, но вместо воздуха в лёгкие хлынула тёплая, солёная жидкость. Из её рта вырвался багровый пузырь, лопнувший с тихим хлюпающим звуком.       Уильям стоял над ней, поворачивая в пальцах окровавленный нож.       — Любопытно… Страх — мощный мотиватор. Твоё сопротивление… оно усиливает интенсивность переживания. Краски становятся все насыщеннее.       Сьюзи не могла ответить. Она могла только лежать и хрипеть, сквозь расплывшееся зрение видя его размытый силуэт. Каждая клетка её тела горела в аду из боли и страха. За что? Я же ничего плохого не сделала… Он наклонился над ней, его дыхание оставалось ровным, будто он разбирал сложный механизм.       — Не бойся, — прошептал он, и в его шёпоте сквозил странный, извращённый восторг. — Ты станешь частью великого открытия. Началом новой жизни. Вечной жизни. Смерть — это только начало.       И тогда лезвие снова поднялось и опустилось. Ещё раз. И ещё. Каждый удар сопровождался мокрым чавканьем рвущейся плоти, хрустом ломающихся рёбер. С каждым новым проникновением стали кровь фонтанировала из ран, заливая пол, брызгая на стены и его промасленный комбинезон. Боль стала единственной вселенной. Алой, пульсирующей вселенной, в которой тонули последние воспоминания о маминых объятиях, папиных сказках, солнечных днях и тёплом, пушистом комочке по имени Джеллибин. Последнее, что она успела почувствовать — не леденящий холод металла, а странное, всепоглощающее тепло, уносившее в тёмную, беззвучную пустоту.       Уильям выпрямился, его грудь вздымалась от учащённого дыхания. Он смотрел на изуродованное тело, на растущее алое озеро, на разбросанные фрагменты того, что ещё недавно было живым ребёнком. На его лице не было ни ужаса, ни сожаления — лишь холодный, клинический интерес и зарождающаяся одержимость. Уильям молча наблюдал, как жизнь покидает тело Сьюзи. Когда последняя судорога прошла по остаткам ее маленького тела, он аккуратно, почти бережно, поднял его и перенёс к ожидавшему аниматронику.       — Теперь ты обретёшь вечность в металле, — прошептал он, укладывая безжизненную форму внутрь механической оболочки. Он долго стоял, глядя, как металлические створки костюма смыкаются, скрывая её бледное лицо. Щелчки замков напоминали скрежет гробовой крышки.       Он тщательно вытер руки, закрыв панель на груди Чики, собрал окровавленные тряпки, запихнув их в мусорный мешок. Пол под ногами был идеально чист — стойкая привычка: никаких следов.       Уже уходя, он обернулся снова. На сцене стояла Чика, неподвижная, с клюв, который имитировал улыбку, чуть перекошенным после установки. Казалось, что глаза её следят за ним, но, конечно, это была иллюзия.       Он развернулся и пошел в сторону выхода, довольный проделанной работой.       А в пустом зале на экране «Fruit Maze» пиксельная девочка замерла на месте, а рядом с ней, на пиксельной траве, лежала маленькая пиксельная собачка. Игра зависла. В отражении чёрного экрана не было ничего, кроме тьмы, в которой лежал одинокий алый бант.

***

      На следующее утро всё выглядело как обычно, слишком обычно, будто ночь и её кровавые секреты были лишь дурным сном.       Пиццерия гудела, как гигантский раскалённый улей. Воздух, густой от запаха подгоревшего теста, расплавленного сыра и сладкого, приторного сиропа, колыхался от визга сотен детских голосов и топота бегущих к игровым автоматам. Неоновые лампы, мигая розовым и синим, отбрасывали на стены неестественно яркие блики, а из динамиков лилась веселенькая, нарочито бодрая мелодия — такая же фальшивая, как застывшие улыбки на лицах клоунов.       На сцене стояли они — четверо. Нерушимая команда. Фредди, важно надув грудь, держал в руку микрофон. Бонни замер со своей гитарой, его фиолетовый каркас отливал синью под неоном, а стеклянные глаза смотрели в никуда. Фокси в своей бухте нервно подрагивал своими механическими ушками, словно прислушиваясь к чему-то за стенами этого царства вечного праздника.       И была Чика.       Она стояла чуть в стороне, её жёлтый корпус казался выцветшим и пыльным под софитами. Её движения были странно медлительными, запаздывающими на долю секунды, будто шестерёнки внутри вязли в чём-то густом и липком. Каждый поворот головы сопровождался тихим, влажным скрипом, больше похожим на хруст, чем на звук исправной механики. И при каждом этом движении, словно слеза, из-под пластиковой скобы её правого глаза медленно сочилась и скатывалась по щеке густая, тёмно-багровая капля. Она падала на ярко-оранжевый пластиковый клюв, оставляя на нём крошечный, маслянистый след.       — Мама… — девочка в голубом платьице, прижавшись к холодному барьеру сцены, смотрела на Чику не мигая. Её пальчики сжали край ограждения. — Смотри, у неё… у неё из глаз течёт. Она плачет?       Женщина, не отрываясь от экрана телефона, мельком бросила взгляд на аниматроника, устало вздохнула и потянула дочку за руку.       — Перестань, Джина. Это просто конденсат скапливается. Или смазка. Смотри, как она машет крылышками, разве не мило?       — Фу, какая противная! — фыркнул рыжий мальчишка, стоявший рядом, тыча пальцем в сторону сцены. — Она прямо кетчупом рыдает! Наверное, объелась пиццы! Жируха!       Его друзья прыснули со смеху. Зал наполнился этим смехом — звонким, беспечным, абсолютно глухим к тихому ужасу, что разворачивался в метре от них.       А Чика стояла. Её корпус покачивался в такт музыке, но взгляд её стеклянных глаз, казалось, был прикован к залу. В её зрачках, как в кривых зеркалах, отражались десятки живых, румяных, смеющихся лиц. Дети, которые ничего не знали, которые могли бы быть на её месте.