Какая любовь на вкус?

      И вот он остался в тишине...       Гоголь расправил пальцы холодной руки и прижался к ней щекой, словно кот, просящий ласки. Вот только от Фёдора только рука и осталась: он разобрал завалы и под ними только кровавое месиво чужих остывающих органов, дробленые кости и наполовину раздробленный череп с вытекающим мозгом и глазом, выпавшим из разбитой гоазницы, словно вишенка на торте, коронующим то, что осталось от гениального разума, пленившего Николая.       Ах, Фёдор...       Такое расточительство: его прекрасное тело стало мясом, минуя стадию, когда холожеющая плоть становится искусством. Если бы он умер от его руки, то Николай бы обошёлся с ним более трепетно – свернул бы шею или снова воспользовался бы ядом, чтобы не повредить все остальное. Давно продуманые фантазии замелькали перед глазами: он мог бы снять с него кожу и использовать пространства между поперечно-полосатыми мышцами, мог бы отрубить ему голову и воспользоваться глоткой напрямую, а мог бы вскрыть его впалый живот, залезть внутрь любой частью тела...       Слеза скатилась по сухой щеке и Гоголь в иступлении упал в остатки чужого тела спиной, по прежнему прижимая к себе руку. Плащ, волосы, одежда: всё обмакнулось в кровь, стремительно заливаясь багрянцем. Фёдор пах как и любое другое выпотрошенное тело: сначала терпко кровью, а потом уже желчью, желудочным соком, мочой и всем, что может отдать обычное тело.       Он трепетно поцеловал ладонь и прикусил два пальца. Они ощущались слишком холодными, но он всё равно прошёлся по ним языком, обсасывая их, словно Фёдор сейчас наблюдал за ним с привычной ухмылкой. Второй рукой он резво расстегнул измазаные в чужих внутренностях штаны и, заказав кровью то, что ещё оставалось чистым, провёл по затвердевшему члену. Никогда ещё у него так крепко не стояло как на разможжённого Фёдора, равнодушно смотрящего на него выпавшим глазом.       Как же он прекрасен!       Николай сжал чужие безвольные пальцы на своём члене и порывисто перевернулся утыкаясь носом в холодную лужу крови. Чужая ладонь обжигающе холодная, царапающая бинтом, но Гоголь в забытье толкается в неё так быстро как может, чуть ли не вылизывая кирпичи от крови.       Какой же он охуенный! Кажется, из его глаз льются слёзы, когда он тычется в разбитые губы и вылизывает их с таким упоением, с каким он был сосал у него, если Достоевский был цел. Эмоции хлещут вместе с тянущим, острым возбуждением в паху и Гоголь откусывает кусок чужой губы кончая в его оторванную руку, пачкая спермой дроблёные кости. Сырая плоть холодной мерзостью падает в желудок, но по телу словно катится тепло от самого сердца до кончиков ног.       Вот такая на вкус любовь?Гоголь неестественно широко улыбнулся, отрывая от тела кусок щеки – их ждёт долгая ночь.