Камень внутри

Конечно, против желаний своего блистательного супруга принц поступать бы не стал. И всё же любопытство с годами не ослабевало, напротив, усиливалось. Иногда они наведывались на Тунлу вместе, работая не покладая рук, чтобы у каждой статуи в его Храме Тысячи Божеств появился свой Саньлан. Но принц так и не увидел, как его воплотили в той, одной из первых, на которую Хуа Чэн просил не смотреть. Каким гэгэ был в глазах Саньлана, пока тот мастерски переносил его облик на камень? На какого Се Ляня смотрел Хуа Чэн часами и днями? Теперь этого было и не разглядеть за широкой спиной статуи Саньлана, сделанной по особому случаю.* Стоило Се Ляню появиться в пещерах, как эта парочка тут же оживала и принималась… за дело. Приходилось прежде тратить почти всю духовную силу, любезно подаренную ему в поцелуях, в объятиях, в их постели, горячей от страсти или уютно теплой поутру. Тогда статуи не двигались в его присутствии, и можно было помогать своему Саньлану, не отвлекаясь на смущающие звуки и всё остальное. Далеко не все статуи, обретши свою пару, становились такими ненасытными. В основном они просто наслаждались обществом друг друга: нежно держались за руки, катались на качелях, обменивались подарками, смотрели в глаза — долго-долго. В общем, каменный Саньлан разгонял вековое одиночество каменного наследного принца Сяньлэ, как и его реальный прототип. Но эта парочка всегда выделялась среди прочих. Се Лянь понимал лишь, что эта статуя как-то связана с той самой фреской. Наверное, учитывая ее страдания, это был принц Сяньлэ, воспротивившийся чарам Нежных объятий. И каждый раз он удивлялся про себя, почему тогда всё было ужасающим мучением, тогда как с супругом он отдавался лихорадочному жару без остатка и с большой изобретательностью. Впрочем, невыносимая жажда убийства не просыпалась в нём, если Саньлана не было в его объятиях, что редко, но всё же случалось. Про себя он решил, что «морок не заменит искренних чувств, а с ними ничто не сравнится». Всё-таки, в юности он славился составлением заумных изречений… *** Он был один в темноте. Нет, он никогда не был один. На него было обращено прекрасное лицо с доброй улыбкой. Здесь, и там, в каждой пещере и даже на стенах. Он мог лишь надеяться, что его бог не наблюдает за ним на самом деле. Не видит его таким, как сейчас. Судорожно вздохнув, Хуа Чэн вновь коснулся себя, ощущая, как плоть твердеет в ладони. Он вспомнил, как Его Высочество говорил про его манеру владения мечом, предлагая заменить его на саблю, и с губ сорвался всхлип. Его Высочество держал меч в руке вот так… Его кожа казалась совсем белой в ночи. Почти как камень. Протянув ладонь, Хуа Чэн наощупь нашел губы, коснулся скул и огладил подбородок. Ему не хотелось зажигать свет, тем более, что смысла в том никакого. Он и так наизусть знает каждую черту на этом лице. С трудом восстановив дыхание, он двинулся вновь. Эта статуя — дань его безумству, нелепой блажи. Про себя он повторял, что каждый верующий желает приблизиться к своему божеству. Но на богохульство его толкнула вовсе не вера и даже не одиночество, пожирающее дни и мысли беспощадным огнем. Его разум горел, и ослабить это пламя не могли и снежные вершины Тунлу, этого проклятого богами места. Если в его черной душе еще оставалось подобие человечности, то оно стало обоюдоострым клинком, пронзившим его вместо врагов. Если у него еще было сердце, оно собиралось разорваться на куски, лишь бы не существовать вовсе. Он толкнулся навстречу темноте и, закрыв единственный глаз, опрокинулся назад, отдался ее воле. Под ним была статуя божества в полную величину, прикрытая разве что каменными лохмотьями. У божества было небесной красоты лицо, точеное тело, острые от возбуждения соски он запомнил очень хорошо. А вот ниже скульптору пришлось додумывать. Он сделал длинные стройные ноги, бедра, которые следовало внести в список величайшего оружия, и член, которому позавидовал бы любой мужчина, полностью готовый к цветочной битве. Иногда он кусал губы почти до крови, думая о том, как принц был возбужден, практически доведен до края, атакованный прелестницами с полными грудями и тонкими талиями. И тут же одергивал себя: ведь то было влияние злых сил. Да и почему должно быть иначе? Конечно, наследный принц Сяньлэ заинтересован только в совершенствовании, он небожитель, даже будучи низвергнут, — и всё же когда-то он был человеком. Возможно, даже он подвержен соблазнам плоти… А что же он сам? Злые силы пытались сбить его с пути, надев личину принца, еще когда он сам толком не думал ни о чем подобном! Бывали ночи, когда он допускал в себе миг сожаления — что не поддался тогда. Принцу ничего не угрожало в его убежище — а он мог бы… Что именно он бы «мог», Хуа Чэн себе додумывать не позволял. К чему ему фальшивые идолы, если есть единственный истинный бог? А затем, в одну из таких беспросветных ночей, он сделал эту статую. И сам ужаснулся глубине своего падения. — Ваше Высочество… — прошептал он, перехватывая свой член у основания, чтобы не закончить сию же секунду, осквернив искаженный мукой страсти прекрасный лик своим семенем. Его каменный любовник никогда не отвечал. Хуа Чэн снова и снова прокручивал у себя в голове рваные вздохи, которые слышал в той, другой пещере. Пещеры стали его наказанием за грехи прошлого. Он был ужасным ребенком, своенравным и диким, он никогда не ждал, пока ударят, выбирая напасть первым. Возможно, это воздаяние за всё то, что он совершил или мог совершить. Например, он сжег дворец Его Высочества, еще когда был ребенком. Он отправился на праздник, чтобы испортить его собственной трагичной гибелью, в день их первой встречи. Он был стихийным бедствием в грязных бинтах. Он умел только отбиваться и скалить зубы — буквально и фигурально. Он сам виноват, не стоило ему вообще появляться на свет. Но, глядя на Его Высочество наследного принца Сяньлэ, Хуа Чэн исступленно, как истинный верующий, думал: не родись он никогда, как бы он стал последователем Бога Войны, Увенчанного Цветами? Кто бы приносил свежие букеты к алтарю, неужто эти нелепые толстосумы, которые даже очевидных пожеланий своего божества не чтили, падая ниц перед статуей на постаменте? Хуа Чэн придумал себе новое имя. Выдумал себе новую историю. Стал новым существом — демоном во плоти. Но он не мог выбрать нового бога. Не мог позабыть о настоящем прошлом, да и не желал этого. Если бы его не было, кто вместо него умер бы за Его Высочество на поле брани? Кто бы встал на защиту его чести в затерянных пещерах? Кто бы принял на себя его проклятие? Быть может, без Хуа Чэна жизнь и вознесение наследного принца пошли бы совсем иным путем. Быть может, не родись Хуа Чэн под несчастливой звездой, и Сяньлэ до сих пор процветало бы, а Бог Войны, Увенчанный Цветами, сейчас отвечал бы на молитвы верующих и принимал богатые подношения. Но тогда Хуа Чэн жаждал переродиться кем-то другим. Может быть, деревом за его окном? Или правым сапогом Его Высочества, чтобы идти с ним в ногу? Его ночным горшком? Его любимой чернильницей, чтобы всегда быть рядом? А может, мечом в его узких ладонях? Почти таких же… таких, как… он может представить… что эти пальцы на самом деле — не его… что это принц ласкает его так умело, улыбаясь в кромешной тьме. Непристойно застонав, Хуа Чэн представил, как нелепо выглядит, стоя на корточках прямо на грубо вытесанном постаменте. Босые ступни покрыты каменной пылью, одежда изодрана — где на Тунлу найти новую, разве что снять грязные и окровавленные тряпки с убитых? Он давно уже не был человеком, и тело его могло принимать многое. Он не учел этого, когда делал нефритовый жезл статуе, напряженно полулежащей под ним. Если бы она ожила, что бы сделала, оттолкнула, набросилась, убила? Хуа Чэну казалось, что он насилует камень, берет его грубо, насаживается слишком резко, никогда не просит прощения, никогда не целует на прощание. А ведь статуе никогда не взойти на сияющий пик и не получить разрядки. Она вечно будет страдать от стыда и похоти, не имея ни малейшего шанса сбежать из этого кошмара. Прямо как он сам. Потянувшись к каменному лицу, он взял его в ладони и, не давая себе времени передумать, вытянул губы вперед и наклонился к холодным губам. Он привык к тому, что этот Его Высочество холоден и неприветлив. Еще одно важное напоминание, что это — подделка, созданная его собственной рукой. Хотя он уже не был человеком, умерев подростком, он начал взрослеть лишь после смерти. Он никогда не ощущал тепла чужих губ на своих губах. Когда б он успел? Он и не хотел никого, кроме того, кому никогда не был ровней. Разве Его Высочество стал бы целовать его в ответ? Даже укради он поцелуй без спроса, разве получил бы желаемое? Нет, он бы не сделал ничего подобного. Он даже дышать в присутствии Его Высочества боялся. Если бы он поцеловал принца, сердце просто остановилось бы в груди, и он стал бы неупокоенным духом намного раньше. И смог бы защищать принца так, как никогда не был способен смертный… Здесь, в глупой позе, стиснув каменные колени бедрами, покрывшись липкой испариной, ему бывало хорошо. Он словно снова мог быть тем мальчишкой-солдатом, который наблюдал за наследным принцем Сяньлэ со стороны, запоминая его, впитывая как губка, чтобы хранить его образ в своем сердце. Словно он снова мог быть живым, слышать гулко бьющийся пульс, представлять, что касается своего кумира. Что он — не только снаружи, но и внутри, и повсюду, он слышит его, внемлет ему, заботится о нем. Когда божество принесло старый алый зонт к порогу, чтобы он не промок от дождя, Хуа Чэн, будучи еще ребенком, решил, что он особенный. Что его бог всегда незримо рядом, оберегает его от зла и напастей, а если не может — хотя бы дарит тепло улыбки на дешевой глиняной статуе да крышу над головой. Хотя годы шли, и Хуа Чэн понимал, что это невозможно, он всё равно хранил эту веру в сердце. Где тот мальчик, что, щурясь от боли, писал священное для себя имя на руке и прикасался к нему перед сном, благодаря небеса за существование Его Высочества, за то, что ему позволено знать его? Теперь он стал демоном, скачущем на каменном члене, стонущим это имя своим грязным похабным ртом. От этих мыслей, беспорядочно вспыхивающих в голове, хотелось заскулить, как побитому псу, но Хуа Чэну некого было стесняться. Здесь никого нет, кроме него и его безумия, поэтому можно не скрывать себя. Можно открыть рот и во весь голос кричать, кричать, кричать. Если очень повезет, под демонической хваткой не начнет крошится камень. Не придется возвращаться сюда с фонарем и исправлять то, что натворил. Невинный поцелуй, оставленный на каменном лице, еще обжигал губы, а Хуа Чэн уже содрогался от экстаза, изо всех сил сжимаясь на своем безответном любовнике, словно желая навеки оставить в себе. По пальцам, перевязанным старыми бинтами, стекала сперма, а по щекам, покрытым пыльными разводами, — горячие слезы. Каким же жалким и удовлетворенным он себя чувствовал, медленно поднимаясь на ноги и сверху вниз уставившись в черную пустоту — туда, где каменный принц с высокого постамента, похожего на ложе любви, смотрел на него в ответ, запрокинув голову. Отчаяние. Глубокое, как бездны глаз, безжалостное, как бездумные знаки внимания. Им овладела тоска, которая не исчезнет, пока он, устав сопротивляться, снова не придет в эту пещеру и не взглянет в лицо своим отвратительным порывам. Он снова один. Совсем один. Его бог не услышит — он не должен знать, что творится в этой пещере. Он не должен знать, кто такой Хуа Чэн. Не должен знать о его пагубных склонностях. Не должен знать, как же сильно Хуа Чэн себя ненавидит. *** Когда Се Лянь, поразмыслив, решил все-таки посмотреть на ту самую статую, признаться, он ожидал увидеть своего каменного двойника в несколько ином положении. Да, он понимал, что именно означает стремление этой статуи заниматься любовью без перерыва на… впрочем, статуям ведь не требуется ни отдыха, ни пищи, а значит, и отрываться друг от друга нет никакого смысла! Но пока статуи были заняты делом, он не мог заставить себя даже глянуть в их сторону — слишком уж неловко и странно. Как любой вознесшийся, он давно привык к виду своих изваяний. Благодаря своей популярности в Сяньлэ он видел столько их вариаций — от совершенного идеала в драгоценностях до почти детской поделки с косыми глазами и весьма отдаленным сходством с оригиналом. Кроме того, после своего низвержения он видел и всевозможные несчастья, происходившие с его статуями после сожжения храмов наследного принца Сяньлэ. Но все-таки сердце трепетало, когда Се Лянь видел статуи, созданные Хуа Чэном, его Саньланом. А когда он, сгорая от смущения, посмотрел на ту самую статую, оно вовсе пропустило удар. Потому что он никогда не приглядывался, да и в движении было не вполне понятно. Что на самом деле… на самом деле позиции этих двоих противоположны тем, которых обычно придерживались их реальные прототипы. Се Лянь краснел и бледнел, но не мог понять, как это вообще возможно. Если подумать, они оба мужчины… Однако раньше ему и в голову не приходило… взять Хуа Чэна так же, как он брал его. Разве прилично меняться ролями? Конечно, Се Лянь не считал себя скромной женой, но он до сих пор ужасно смущался близости. А если еще и придется самому проявлять инициативу… пожалуй, такое не понравится им обоим. Се Ляню будет слишком неловко, а Хуа Чэн не сможет сдержать свой энтузиазм. Нет уж, всё на своих местах, как и должно быть между супругами, решил про себя Се Лянь. Перед посещением пещер он предусмотрительно истратил всю духовную энергию, чтобы статуи не ожили в его присутствии. И всё же у Се Ляня не было ни малейшего сомнения в происходившем с ними перед тем, как действие оживления прекратилось в прошлый раз. Очевидно, каменный Хуа Чэн, раскрыв каменный рот в немом крике, возвышался над своим принцем, оседлав его так же резво, как поступал порой с любимым скакуном. А каменный Се Лянь, сдвинув брови в выражении неподдельной муки, приподнимался на своем ложе, стремясь вонзить свой нефритовый меч как можно глубже в раскрытую хризантему Саньлана. Он уставился на место их единения, зачем-то вообразив, что оно мокрое от смазки и поблескивает в свете фонаря. Се Лянь не раз видел подобное, разве что обычно это он принимал крупный, покрытый рельефными венами член супруга. Отстраненно, словно со стороны, он отметил про себя, что член каменного принца будто немного толще и, насколько можно судить, отличается по размерам от его собственного. Значило ли это, что Саньлан сделал этой статуе янский корень в полной готовности к цветочному бою еще до его третьего вознесения и их встречи?! Се Лянь присмотрелся к статуям снова. На его двойнике явно были одежды, похожие на те, что он носил во времена своего первого вознесения. Сам он, к сожалению ли, к счастью, не особенно обращал внимания на подобные вещи. Фэн Синь сказал бы точнее, но Се Лянь поспешил выкинуть эту мысль из головы — уж кому-кому, а им с Му Цином точно не стоит видеть такую картину. Они от той фрески-то с ума посходили, а ведь на ней был только Се Лянь, в одиночестве. Он перевел взгляд с изысканных покровов из дорогих тканей, едва скрывающих тело каменного принца, на возвышающегося над ним Хуа Чэна и кивнул, довольный собой. Тот словно был в своей любимой форме юного Саньлана, более изящного, с тонкой талией и юркими пальцами. Конечно, Се Лянь не жаловался на память. Он легко мог воскресить перед мысленным взором того парнишку, солдата, который защищал его от цветов-оборотней восемь столетий назад. Тогда он не дал бы ему и пятнадцати; этот Саньлан выглядел постарше и здоровее. Се Лянь был благодарен Саньлану за его щедрость. Всё-таки, в пещере Се Лянь видел в нём если не ребенка, то подростка. Ему бы в голову не пришло воспользоваться положением, чтобы что-то с ним сделать. Они не часто обсуждали столь далекое прошлое, но Саньлан как-то раз бросил ненароком, что оборотням бы не позволил заполучить даже волос Его Высочества. А если не оборотням? Се Лянь попытался припомнить, в каких одеждах ходил в тот самый день, но не смог при всём желании — не до нарядов ему было, а потом он в приступах страсти и ярости срывал их с себя, оставив только лоскутья. Признаться, эта мысль нравилась и Се Ляню. Если бы ловушка Цзюнь У сработала и он преступил обеты, перестал быть непорочным небожителем, то будущее Сяньлэ вряд ли изменилось бы к худшему, а может, даже каким-то образом оказалось бы спасено. Но, главное, тогда Хуа Чэн был с ним в той самой пещере. Если бы Се Лянь достаточно обезумел, он мог хотя бы надеяться, что не выбрал бы оборотней. Он мог бы возлечь с Саньланом. Так же заняться любовью, как их статуи будут делать это вечно. Прижать к голым камням и взять его в столь любимой ими манере, раскрепощенно и неистово, глаза в глаза. Саньлан не был бы против. Возможно, даже наоборот. Пусть это звучало ужасно неправильно, пусть Се Лянь и был рад, что не поступил так. Ему нравилось думать, что такой исход при определенных обстоятельствах мог оказаться вероятным. При определенных обстоятельствах он мог бы быть с Саньланом уже восемьсот лет. Тогда, в той пещере, они бы могли… — Это невозможно простить. Ты и не должен, гэгэ, — прошелестел безжизненный, испуганный голос у него за спиной. Се Лянь обернулся, пылая щеками. Он понял, что его нашли. У низкого свода пещеры стоял Хуа Чэн, в своем алом камзоле, на котором Се Лянь спал еще несколько часов назад. Хуа Чэну нравилось носить вещи, как он говорил, «пахнущие гэгэ». Се Лянь отворачивался и краснел, когда он смел произносить нечто в этом духе. И порой специально потирался истекающим янским корнем о любимые одежды супруга. Повисла тишина, только вода гулко капала со сводов пещеры. — Что мне сделать, чтобы воздать себе по заслугам? Обратиться в камень или разбить об него голову? Только прикажи, я сделаю беспрекословно. Хуа Чэн скорбно склонил голову, плотно сжав губы. Се Лянь, приготовившийся услышать что угодно, кроме такого, чуть не разинул рот от удивления. — О… о чем ты, Саньлан? — на всякий случай уточнил он. И поспешил оправдаться: — Если про эту парочку, то, признаться, я специально зашел к ним. Хотел наконец увидеть твою работу! На самом-то деле, он полагал, что это его ждет наказание — за то, что нарушил уговор, пришел без спроса, обманул доверие. Пусть храм формально и принадлежал ему, статуи в нём все до единой создавались Хуа Чэном. А когда Се Лянь попросил каждой из них сделать своего Саньлана, он повесил на своего и без того занятого супруга дополнительную работу, которой они оба наслаждались. И всё-таки Се Лянь был в растерянности — из них двоих это ему следовало просить прощения и кидаться на камень головой вперед. Но Хуа Чэн посерел, словно сам начал обращаться в камень. Он так и застыл у входа в пещеру, хотя обычно уже подошел бы к своему гэгэ и обнял его. Се Лянь не сомневался — что-то пошло не так. Не такого он хотел, когда пришел сюда. Он всего лишь желал удовлетворить любопытство, увидеть еще два творения Хуа Чэна и так стать к нему еще ближе. Се Ляню на миг стало страшно — напротив, тот словно отдалялся с каждым ударом сердца. Се Лянь был не в силах вытерпеть подобное. Ноги сами понесли его к супругу. Только тот… отшатнулся. А затем упал на колени. — Ваше высочество, вы вправе… — с надрывом начал Хуа Чэн, уставившись куда-то под ноги Се Ляня, и тот не выдержал: — Да что, в самом деле, происходит, Саньлан?! Хуа Чэн склонил голову ещё ниже. — За что тебе просить прощения?! — вновь искренне удивился Се Лянь. — Не прощения, потому что его я не достоин, Ваше высочество, — тихо, но решительно поправил его Хуа Чэн, — наказания. Се Лянь так и замер на месте — подобно своему безмолвному и отрешённому двойнику. Как будто мышцы сами закаменели, отказываясь повиноваться, а истощенные без духовной энергии меридианы вконец высохли и заскорузли. Хуа Чэн не называл его Высочеством уже очень давно. Он стал просто «гэгэ» и всегда был несказанно рад этому. Обращение к нему как к принцу только бередило старые раны, как брошенный на глубину невод поднимает со дна ил. Се Лянь не желал оставаться всего лишь принцем Сяньлэ — только не в глазах Хуа Чэна. Как если бы он сам называл супруга «Собирателем цветов под кровавым дождем» и «градоначальником Призрачного города» — безлико, подобострастно, нелепо. Они не должны быть друг для друга на расстоянии. Будь то дальность физическая или разница в положении. Теперь они стояли на одном постаменте, как после создания каменных Саньланов, занявших свои места рядом с каменными Се Лянями. Лишивших их нерушимого, словно скала, одиночества. — …ты наказываешь не себя, а меня, — растерянно выдохнул Се Лянь, будто в стену между ними. Хуа Чэн вздрогнул, медленно поднял голову и нерешительно встретился с ним взглядом. В блестящем чёрном глазу задрожали блики. Хуа Чэн не выдержал, бросился вперед, обнял принца за ноги, сжав так, что стало неудобно стоять. Просит прощения, догадался Се Лянь, привычно запуская ладонь в копну вьющихся волос. У него отлегло на душе, будто от стремительного движения Хуа Чэна, такого обыденного и родного, между ними лопнули все преграды. Хуа Чэн частенько оказывался на коленях перед своим единственным богом, хоть и в совсем иных обстоятельствах. Обычно — в тишине и вычурности их спален в Доме блаженства. Иногда — на постоялых дворах или в заброшенных храмах, куда их забрасывала судьба либо Сжатие тысячи ли. Вдруг внимание Се Ляня привлекло неуловимое на первый взгляд движение. Единожды случившись, оно не повторилось, но он без труда понял, что произошло — его собственная статуя моргнула. Это не было удивительным — потому он и не желал задерживаться тут надолго. Без сковывающих его шею и лодыжку проклятых канг духовные силы возвращались сами — не столь значительные, как во времена юности или взятые взаймы у Саньлана, но всё же они у него были. После третьего вознесения он прославился среди верующих уже не как наследный принц Сяньлэ, потому нарушение данных когда-то обетов не повлияло на его силы. Хуа Чэн чуть ослабил хватку, уткнувшись лицом в его бедро, точно там ему всегда и было самое место. Не находись они в холодной пещере, еще и после этой очень странной сцены, Се Лянь бы точно мог предугадать, что будет потом. Он мог бы даже вполне реалистично представить себе низкий стон Хуа Чэна, когда тот начал бы невесомо покрывать его ноги поцелуями прямо через преграду ткани — впрочем, держащуюся недолго. Он посмотрел на свою статую, до сих пор придерживающую своего Саньлана с такой поразительной силой и нежностью, какой добьется не всякий скульптор. «Кроме Саньлана, конечно», — поправил себя мысленно Се Лянь, посмотрев в пустые глаза своего каменного двойника. — Саньлан, — мягко сказал он, поглаживая Хуа Чэна по голове. — Перестань себя корить, ты не сделал ничего… — Се Лянь сделал паузу, желая выразиться как можно более полно и со странным чувством довольства ощутив, как едва заметно напрягся Саньлан, — чего я бы не одобрил. Хуа Чэн запрокинул голову, уставившись на своего бога обожающим взглядом, полным бесконечного сожаления и благоговения. Такой беззащитный коленопреклоненный Непревзойденный, как и всегда — пред Его Высочеством. Но Се Лянь больше не хотел быть для него богом. Не хотел стоять на постаменте, возвышаясь над толпой с затерянным в ней маленьким Хун-Хун-эром. Теперь он был его супругом. И пора было доказать это самому Хуа Чэну. Се Лянь выразительно глянул на сплетенные в экстазе статуи, чувствуя, как за ним наблюдают, ловя каждое движение мышц, каждое мимолетное дуновение духовных сил. — Знаешь, — протянул он с показным интересом, смотря на место единения напряженных каменных тел, будто вот-вот готовых задвигаться в такт бушующей энергии внутри, — мы могли бы повторить это. Главное — не замечать, как искры пляшут в темной радужке. Как каменеют мускулы рук — и снова расслабляются. Это своего рода игра, вызов. Так поступают родители, желая завлечь ребенка обычной игрушкой, чтобы тот не мешал заниматься делами. Если Хуа Чэн захочет развеять морок, он всегда может засмеяться и сказать — я вижу, что ты делаешь, гэгэ, я уже не маленький. Но Хуа Чэн подается вперед и спрашивает так, точно не уверен, позволено ли ему говорить: — Правда, гэгэ? Се Лянь выдохнул с таким облегчением, что ощутил, как немного саднит в легких. Такое, конечно, невозможно — у него тело вознесшегося небожителя, способное залечить практически любые раны. Но «гэгэ» делает его уязвимым. Как Хуа Чэна — секреты из прошлого. Его фрески и статуи, его одержимость и тайна потери глаза и обретения Эмина. Это случалось и раньше, но Се Лянь не обращал на это должного внимания. Что ж, теперь им обоим пожинать плоды. В предвкушении, Се Лянь протянул ладонь и привычным движением провел подушечками пальцев по бледной впалой щеке, задержался у подбородка, мазнул большим пальцем к кадыку. «Словно касаться огня», — подумал он, глупо уставившись на то, как размыкаются губы Саньлана, когда тот, не раздумывая, ловит его пальцы ртом, будто там им самое место. Нелепость, но Се Лянь так и не привык к тому, чтобы быть любимым. Любить самому у него худо-бедно получалось, ему даже казалось, что он наконец достигает в этом искусстве определенных успехов, а вот купаться в чужой любви — навык, которым он не вполне овладел, хотя его пытались натаскать с должным прилежанием. Всё еще оставаясь на коленях, Хуа Чэн легонько прикусил его палец, ласково и дразняще, и Се Лянь зачем-то подумал, что в пещерах множество статуй, вспомнил ту парочку, что на качелях, — и удивился, придется ли повторять их, хотя они максимум держатся за руки... Наверное, все эти мысли отражались на его лице, подобно его безупречной каллиграфии на дорогой бумаге. Должно быть, кровь прилила к щекам, дыхание замедлилось, а глаза затуманило желание. Иначе как объяснить то, что Хуа Чэн чуть ли не взмолился: — Гэгэ, ты действительно не против? Я ведь тогда совершил… богохульство, — закончил он совсем тихо, смиренно опустив взгляд. Правда, промелькнувшие в нём блики напомнили Се Ляню, как тот порой притворно кается, обещая загладить вину за какой-нибудь нелепый проступок. Хуа Чэн знает, что Се Лянь не может злиться или обижаться на него, но по какой-то причине любит это проверять. Хотя реальных поводов не дает. — Это не будет богохульством, если станет правдой, — утешил виноватого Се Лянь. Слова сладкие на языке, точно мед. Он думал о них всё это время, катал мысль во рту подобно кусочку карамели. Если когда-нибудь после Хуа Чэн станет припоминать ему этот случай, у Се Ляня уже готов ответ — «это следовало исполнить, чтобы не навлечь беду». На самом деле, само по себе богохульство никогда не было опасным. Главное, чтобы сам бог о нём не узнал — либо не пожелал знать и наказывать неудачника. Как в том случае с генералом Пэем и Сюань Цзы, которая сжигала его храмы, тщетно силясь привлечь к себе внимание. Но Се Лянь ведь узнал, так? Не будет ли это неповиновением воле небес? Хуа Чэну понравится такой ответ. Сглотнув, Се Лянь спросил себя самого, готов ли он. Простые белоснежные одежды даоса пропитались потом на спине, так он перенервничал. Обычно их близость инициировал Хуа Чэн, и Се Ляню не приходилось брать на себя эту роль. По натуре скромный, благодаря избранному в юности пути совершенствования, он стал совсем неприспособленным к супружеской жизни. Даже столетия в мире смертных, которые приучили его ничему не удивляться, и те не смогли запятнать мысли принца. Чистый и невинный цветок, чьих лепестков касалась только утренняя роса. Хуа Чэн, как ему и полагалось, цветок сорвал, пользуясь своим демоническим прозвищем. Но в его заботливых руках тот не потерял ни единого лепестка, оставаясь свежим и прекрасным. Се Лянь бережно приподнял подбородок Хуа Чэна, то ли чтобы увидеть тщетно подавляемое пламя в его глазах, то ли чтобы обозначить неожиданную власть над ним. А затем наклонился и запечатлел поцелуй на приоткрытых губах — сначала целомудренный и спокойный, с каждым биением сердца тот становится всё развратнее и глубже. Их языки сплелись, рты соединились. Се Лянь с удивлением подумал, что в такой позе, сверху вниз, он словно может заполнить рот Хуа Чэна полностью, погружаясь в него, не давая выбора… Они очнулись на коленях, разгоряченные, с неряшливо распахнутыми одеждами, обнимая друг друга до боли крепко. Очнулись от стона и встрепенулись, обернувшись на звук. Статуи на своём каменном ложе, вздыхая, медленно, неторопливо двигались, словно еще не до конца очнувшись ото сна. Выражение страдания на лице каменного Се Ляня сменилось туманом неги, а каменный Хуа Чэн смотрел на него не отрываясь, и казалось, что его каменные глаза поблескивают от восторга, чего быть, конечно, никак не могло. — Саньлан, — прошептал Се Лянь и зажмурился, ощутив холодные пальцы супруга на члене. — Саньлан, я хочу… хочу… Он задыхался от умелой ласки, а не от смущения, не от нежелания произносить всю фразу целиком, вовсе нет! Да и как это выразить? «Я хочу так же»? «Я хочу взять тебя так же, как это делает он»? Или «как они»? «Я хочу тебя, тебя, только тебя!»? Хуа Чэн, как обычно, всё понял без подсказок. — Всё, что захочешь, Ваше высочество, — сказал он тихим вкрадчивым голосом, тем самым, которым убеждал его, что никогда не покинет и всё будет хорошо. Это был голос Хуа Чэна, когда он был не бросающим в дрожь Собирателем цветов под кровавым дождем, не врагом небес Непревзойденным, не юношей в простой рубахе с дерзкой ухмылкой, а только его Саньланом. Се Лянь кивнул, опускаясь на землю, и Хуа Чэн, точно ждал этого, мигом оседлал его бедра. Он во всех образах и со всех сторон смотрелся восхитительно, и Се Лянь никак не мог налюбоваться, сколько бы времени ни проходило. Признаться себе в том, что невесомая тяжесть чужого тела успокаивала и возбуждала, а крепко обхватившие его ноги словно оказались там, где им положено быть, он тоже не смог бы, даже если бы захотел — от смущения и небожитель способен развоплотиться! Вернее, только небожитель и способен — не демонам ведь смущаться до смерти, в самом деле. Силы возвращались к нему, и статуи становились всё неистовее, подчиняясь замыслу своего создателя. Се Лянь на миг даже задумался — меняют ли они когда-нибудь позу или остаются в прежней, без необходимости отдыхать или прерываться, пока камень не истлеет или сотрется в песок. Он, не отрываясь, точно во сне смотрел, как сжимаются не-его ладони на обманчиво мягкой плоти каменных ягодиц под полупрозрачной нижней рубашкой, которая на самом деле, конечно, была тверже здешних скал. — Гэгэ, — позвал Хуа Чэн, двигаясь подобно своему двойнику, только пока лишь поверх, создавая легкое, приятное в своей недостаточности трение, — хочешь так же? Ладонь Се Ляня, точно по приказу, сама взвилась в воздух. «Я ли это делаю?» — запоздало подумал Се Лянь, в высшей степени непристойно сжимая в ней ягодицу Хуа Чэна. Раньше он не позволял себе таких вольностей, в конце концов, Хуа Чэн не ребенок, чтобы его тискать. Принц нежно гладил любимого супруга по плечам и спине, когда не забывал обо всём на свете в исступлении страсти, полностью поверженный его мастерством. Но чтобы схватить за зад?! Такого еще не бывало! Поглощенный собственными переживаниями, Се Лянь не сразу отметил, что этим добился желанной реакции Хуа Чэна. Из сомкнутых ранее уст вырвался вздох, тщетно подавляемый и потому еще более драгоценный. Хуа Чэн редко демонстрировал эмоции даже перед принцем, на поле цветочного боя он был тем, кто их дарит, а не наоборот. Порой Се Лянь безуспешно пытался сделать что-нибудь приятное для любимого, но обычно тот лишь вежливо терпел его попытки, а затем Се Лянь оказывался на лопатках, будто ему намекали: «А сейчас сравни с этим». Конечно, это было неправдой, но принц очень чутко относился к таким провалам и мигом смущался, потому ему было нелегко занять свое место в их постельных играх. Но Саньлан, который оказался сейчас перед ним, совсем не выглядел самоуверенно и искушенно. Его взгляд был затуманен знакомой смесью похоти и восторга, к которым примешивалась доля незнакомого доселе благоговения. Се Лянь с удивлением понял, что его боготворят словно истинное божество; под тягучие, мучительно медленные движения это оказалось неожиданно приятно. Раньше, когда Му Цин или Фэн Синь негодовали, как он может оставаться подле того, кто более восьмисот лет был его самым верным последователем, их слова казались ему безумными. «Разве могло быть иначе?», — думал он. Всё потому, что Саньлан провел с ним немало времени, прежде чем они стали настолько близки, и то, это случилось только по желанию самого принца. Они узнали друг друга, настоящих, без прикрас и преуменьшений, и маски бога или демона давно были отброшены в сторону. Возможно, многие другие небожители не стали бы делить ложе с тем, кто искренне им молился, но для Се Ляня Хуа Чэн не был просто верующим, а для Хуа Чэна Се Лянь — обычным божеством. Но в этот миг Се Лянь, кажется, понял, что имели в виду Му Цин и Фэн Синь. Хуа Чэн, возвышающийся над ним, — худой гибкий юноша с повязкой на глазу, донельзя красивый, хрупкий в своей ненасытной вере, — точно вернулся на почти восемьсот лет назад, когда смыслом его существования являлось лишь его божество, а любовь к нему — тяжкой ношей на мертвом сердце. — Гэгэ, — прошептал Саньлан, и Се Лянь был почти уверен, что видит тень румянца на бледных щеках и кончике носа. Его горячий, обильно истекающий смазкой на живот Се Ляня член стоял так, что тронь — и семя зальет всё вокруг. Се Лянь представил себя с перепачканным лицом, жемчужные капли на переносице, подбородке, ключицах, представил, как слизывает их с губ, глядя Саньлану в глаза, и как тот хмурится на вершине блаженства. А затем Хуа Чэн взял его за член и сел на него, погрузив глубоко в себя, сразу, без предупреждений и подготовки. Это было странно, знакомо и в то же время ново, прекрасно и в то же время разрушительно, всепоглощающе, страшно. Се Лянь вмиг понял мучения своего каменного двойника. Тот так вздыхал и стонал, что порой казалось — преувеличивает. Се Лянь считал себя мужчиной выносливым, и всё равно ему вскоре стало трудно сдерживаться. А каменный принц и вовсе не мог ни остановиться, ни закончить эту пытку! Вечная погоня за удовольствием, которое не настанет — как трагично и вместе с тем возвышенно! Се Лянь просил Саньлана остановиться, подождать немного, хотя бы придержать пыл, но тот был неумолим в выбранном статуями ритме. «Да кто из нас тут в старшей роли?!» — мысленно возмутился Се Лянь, чувствуя себя от души объезженным. Наконец Хуа Чэн, всхлипнув так жалобно, что сердце разорвалось бы на части, если бы не ситуация, излился в ладонь Се Ляня и обмяк на нём, совсем обессилев. Заключив его в объятия, принц быстро достиг сияющего пика следом под аккомпанемент весьма непристойных звуков, по-прежнему доносящихся от постамента. Но когда он отдышался и разжал объятия, он заметил, что Хуа Чэн вновь готов к цветочному бою! — Прости, гэгэ, — смущенно и устало улыбнулся тот, показав клычки, — но ты так хорош в этом, что я не могу тебе сопротивляться. — Что ж, — поразмыслив совсем немного, ответил Се Лянь с такой же светлой улыбкой, — любое обучение требует практики и усердия, как часто повторяли мне наставники. Только, — он приподнялся и бережно опустил любимого на накидку, — давай побережем твои колени, Саньлан. — Ты единственный небожитель, чьим последователям колени не пригождаются даже в храмах, — притворно заворчал Саньлан, потянувшись за поцелуем. И был вознагражден смехом и благословлен еще не единожды. Потому что, согласно трудам Совершенной Владыки Линвэнь, поклонение статуе бога — это высшее проявление добродетели, даже для демона. Подробностей такого обряда она не сообщала — так что поделом небесам!