I'll be blunt

***

Выделенная им раздевалка остаётся позади, но резкие лязги шкафчиков и размеренный топот чужих ног никуда не уходят. Скорее наоборот — они сосредотачиваются тихим стрёкотом за плечами и неотступно преследуют Рина по гулким коридорам подтрибунных помещений, точно вязкий чёрный дым. Осязаемый и реальный, он наступает на пятки, отрезая путь к отступлению, и не то, чтобы Рин хотел спасаться бегством, он вовсе не хотел и не хочет, он не из трусливых — скорее, из отчаянных, — но всё же. Всё же так было бы спокойнее, поскольку то, что случится дальше — какой-то бред, глупость, блядская ересь, да и Рин со звоном в ушах не в пример себе на взводе. Чтобы после матча, в течение которого Саэ десятки раз прижимался к нему посреди поля — и течь и трястись, как тряпка? Да, пожалуй, да. Нервная система напряжена, как ледяные стержни, и Рину чертовски мерзляво, будто он застрял на исследовательской станции посреди Арктики без еды, тёплой одежды, отопления и мизерных шансов на спасение. Ладони бледнеют, мокнут, поджилки ходят ходуном, готовясь осыпаться на пол, и — возможно, — Рину стоит согласиться с тем, что он по-настоящему взволнован. Встревожен, как морская вода во время шторма, доведён до ручки самим собой. В животе плещется тоник с аминокислотами, в голове — солёная пена. В сердце — Саэ. Тихий, как стоячая вода, жестокий, как прячущиеся в ней бескостные твари. Существовать с его образом под рёбрами мучительно, без него в принципе — невозможно. Бетонные плиты под красочными панелями беспощадно давят на каменные мышцы, внутри что-то нарушается, восстанавливается, и снова рвётся на части, оставляя после себя глухую пустоту. Рин чисто подсознательно чувствует, что каждое новое движение в такой смертельно опасной среде — повод для очередного наката удушающего холода, способного заставить его раствориться в безымянное и бестелесное ничто. Чуткий — почти звериный — слух улавливает чей-то голос позади, Рин вдавливает пальцы в карманы шорт, ускоряет шаг и поджимает плечи. Кажется, он уже растворился в ничто. Кажется, он уже почти пять лет назад. Растворился, разбежался по тёмным углам пылью и слабым запахом хлорки, а то и вовсе превратился в потрёпанную половую тряпку, о которую Саэ из раза в раз невозмутимо вытирает свои сильные ноги. Негативные мысли толпятся в черепушке его равнодушными взглядами, наступают на горло его шиповками, ломают кости его тонкими пальцами. Самое жуткое здесь не то, что Рин выживает после каждого такого удара, а то, что эти невербальные — доступные только им с Саэ — пытки задевают так сильно, что Рину стрёмно быть застуканным в настолько неприглядном виде кем-то другим. Никто из его команды не должен догадаться. Ни Исаги, ни Шидо, ни кто-либо ещё, косвенно задействованный в их семейных разборках. И до сегодняшнего дня всё взаправду было строго по плану. Относительно стабильно, можно даже сказать, терпимо, но теперь Рин задумывает провалиться сквозь землю или хотя бы забыть эту едкую ухмылку Эго у стойки информации. Потому что он не догадывается. Он точно знает. Слипшиеся паклей волосы ерошит потоками воздуха из вентиляции, тайные замыслы Рина незаметно глушатся гулом лопастей на пару с затаённым дыханием, подрывающим его уверенность во всех последующих шагах. Эго знает. Кажется, знает больше, чем сам Рин, чем Саэ, чем менеджеры, рекламодатели и репортёры вместе взятые. Паранойя следует по пятам, выжигая нервы до состояния пепла, Рин сдержанно выдыхает и делает ещё один поворот. Он всё ближе к неизбежному и дальше от логики, ведь он не просто не видит себя со стороны — он намеренно не хочет видеть свои пересохшие, склеенные губы и растянутые по радужке зрачки. Жизненный опыт диктует важное замечание — любое из внешних проявлений тревоги прямо посвидетельствует о первопричине, некогда окунувшей Рина в этот гигантский плавильный котёл под безобидной эгидой из англицизмов. Футбол. Форвард. Фифа. Фейл. «Ф» ту пей респект, что там ещё? Наверное то, что до грядущего факед ап при встрече Саэ осталась всего сотня метров, если не меньше. Добраться до его тела — душу нынешний Саэ не открывает, как ни бейся — практически непосильная задача, поэтому стремления Рина по дефолту ничтожны, бредовы и бедовы. Он и сам — ходячая беда, свалившаяся на голову своему старшему брату. Призрачные звуки чужих шагов догоняют его вновь, толкают в спину и пересекаются с шелестом плитки под ногами, сдавливая череп заевшей кассетой. Кто-то сейчас увидит. Кто-то поймёт. Кто-то расскажет. Ноги сами срываются на бег, подошвы царапают плитку, Рину плохо из-за того, что его вены горят, как будто он в потоке и вдобавок вусмерть пьян; плохо из-за того, что выключенные динамики на перекрёстках транслируют фантомные голоса болельщиков; что его вот-вот заметят и вздёрнут за шкирку, как обнаглевшего щенка. Правда в том, что Рин давно не щенок. Рин — забитая жизнью псина, существующая по принципу «молчи и не отсвечивай». Будь осторожнее, здесь куча камер, следи за ними, как они следят за тобой, ваше противостояние обоюдоострое, Эго точно понял, дал возможность, несмотря на своё отвращение, не подведи, не попадись, не опозорься, нет, нет, нет. Твоё палево поставит крест на карьере Саэ, — подло хихикает один из внутренних голосов, самый мощный и прямолинейный. Рин резко дёргает головой, вытряхивая навязчивые внутричерепные монологи, без спроса переходящие в маниакальную фазу. Хватит. Достаточно. Ему сейчас нет смысла думать, переосмыслять и собирать волю в крохотные песочные замки, ведь до нужной двери остаётся всего несколько метров. Саэ — этот Саэ со своим пустым взглядом, гибким телом и хриплым голосом — за ней находится несоизмеримо дальше — пешком не дойти, не переплыть и не телепортироваться. Рин замедляется, переходя на маленькие, позорные шаги. Раз. Расстояние частично сокращается. Фантомный Саэ за грядой железобетонных плит отступает на сотню метров дальше. Два. Рин хмурится, безутешно успокаивает себя — сегодня он обязан смириться с тем, что ничего не выйдет. Кроет-то не Саэ, а его. Верить в чувства Саэ — грубейшая ошибка. Три. Пары язвительных фраз для убеждения будет достаточно, но как же страшно услышать их расшифровку его вкрадчивым голосом. Рин тушуется, чёлка цепляется за ресницы, и в зрачках разрастается фрактальная бездна. Четыре. Кулаки скрипят, натягивая кожу до въедливой белизны на костяшках, и порываются ворваться туда, где не ждут. Рин кусает шершавые губы и ведёт плечами, делая ещё один шаг. Последний. Саэ не нуждается в нём, но расставаться с надеждой на нечто обратное по значению поистине жутко — Рин несколько зим держит её при себе, не собираясь отдавать её другим. И вообще, отдавать Саэ кому-то по доброй воле для Рина что-то из разряда нереального. А вот увидеть, как он уходит сам — вполне классическое событие, не терпящее никаких возражений. Тусклый свет потолочных ламп капает на макушку талой водой, Рин торчит напротив таблички «раздевалка для спортсменов», как вколоченный в землю истукан. Сердце качает кровь с перебоями, по жилистым лодыжкам сквозит улицей с запасного выхода. Оттопыренный подол футболки пропускает воздух к беззащитному животу, Рин машинально поворачивает голову, обжигаясь огнями опустевшего стадиона. Каждый из софитов вдалеке будто бы говорит ему: если выйдешь наружу без Саэ — бам, всё, умрёшь. Исчезнешь, как от световой вспышки, и больше никогда не. «Не» что? Подушечки пальцев предупредительно покалывает, напряжение растёт, Рин на всякий случай жмурится и укладывает ладонь на стальную дверную ручку. Пальцы вмиг деревенеют. Отказываются слушаться. Создаётся впечатление, будто не смогут открыть. Рин робко сглатывает, перебирает по холодному металлу, волнуясь ещё больше. С той стороны другой мир, с той стороны — его персональная вселенная с другими порядками, несмотря на то, что их с Саэ разница прослеживается только в цвете волос, росте и яркости радужек. Резкий механический щелчок выбивает воздух из лёгких. Под приваренные друг к другу веки просачивается запретный красный, в нос бьёт запахом застарелого пота. — Как чувствовал, что притащишься. Голос такой насмешливый, что опешившего Рина почти сносит шквалистым ураганным ветром. — Ты не мог, — выпаливает он первое, что приходит в голову, и воровато выглядывает через плечо Саэ, чтобы проверить раздевалку на предмет наличия посторонних. — Очень даже мог, — ответно бросает тот, открывая обзор на пустующие лавки, и торопливо озирается по сторонам, прежде чем добавить своё гордое: — Не стой в проходе, у меня не так много времени. Косвенное приглашение нельзя проигноривать, даже если очень сильно хочется. Рин перешагивает порог, ряды шкафчиков заворачиваются ломаной линией, и Саэ неслышно проходит вдоль, заманивая его за собой. Саэ сейчас — с пушистыми после душа волосами, полотенцем на шее и натёртой пальцами кожей, — выглядит адски уставшим. То есть, загнанным в угол. В какой-то мере символично, что Рин рассуждает о подобном, пока Саэ присаживается на скамейку в дальнем углу раздевалки и расставляет стройные ноги вширь, как бы подначивая подойти ещё ближе. Чужие пальцы стягивают полотенце с жилистой шеи, Рин колеблется, случайно обращая внимание на то, что под этими глазами опять виднеются осточертевшие серые мешки. Не такие глубокие, как прежде, практически незаметные, словно Саэ всё же свыкся с ними, как больные на койках свыкаются с роковым диагнозом. Но свыкся именно он, а не его младший брат, который чувствует инстинктивное отторжение к любому проявлению слабости. Не своей — чужой. Хотя и своей тоже. Если уж совсем точно, их общей. Мысленно шикнув на себя, Рин кусает щеку изнутри. Пожалуй, он вновь скривит душой, когда скажет, что ненавидит всё, так или иначе связывающее их с Саэ в одно целое. Но по-другому невозможно. Не в их случае. — Я тебя ненавижу, — привычно выплёвыает он, разгораясь с одного вдоха. Саэ закатывает глаза к потолку, коротко прыскает и прерывисто надувает грудь. Словно сочувствует. Или соболезнует. Или — что вернее в контексте их взаимодействий — просто издевается. — Не готов признаться в том, что трусишь дотянуться до меня? — окинув Рина бесцветным взглядом, вопрошает он. Рин скрежещет зубами, снова прячет трясущиеся пальцы в карманах шорт. Нет, он не боится. Наоборот — он уже шаркает бутсами, вклиниваясь между чужих колен. Саэ вскидывается, смотрит снизу вверх. — И что? Выдержанное высокомерие в его взгляде опускает на десяток метров ниже, прямо к запутанным подземным коммуникациям и вони коллекторов, но Рин хочет показать, что умеет выживать даже там. — Я могу дотянуться прямо сейчас, — со сталью в голосе произносит он, оглядывая синие тени на точёном лице брата. — Что-то не видно, — ядовито сощуривается Саэ в в ответ, приподнимая брови. В кайме его лазурных радужек переливается морская тина, и Рин вязнет в ней слишком резко и прочно, чтобы не соскользнуть зрачками немного ниже. Цепкий на детали взгляд внезапно — не внезапно — хватается за бледные губы. — Рин, — выговаривают они. Сердце пропускает удар, ниже живота призывно сводит, и как же это хреново. Рин резко робеет, отшатываясь назад. — Не, точно не дотянешься, — бесцветно комментирует Саэ перед тем, как забросить ногу на ногу и облокотиться на стену позади себя. — Никак не пойму, — философски добавляет он, сцепляя пальцы в замок, и клонит голову набок, — ты настолько неудачник или реально просто неспособная ни на что неженка? Одна миллисекунда, один вызывающий, острый взгляд из-под медных ресниц — и в башке случается критический сбой. Саэ — причина. Саэ — последствие. Рин без предупреждения врывается в его личное пространство — а когда-то, блять, оно было их общим, — хватает за грудки и дёргает к своему лицу под жалобный треск рвущихся нитей. Майку не жалко. Жалко только себя. За обман, предательство, одиночество, и то самое чувство. — Ни то, ни другое, дотянулся же, — срывается с одеревевших голосовых связок, пока Рин бегает глазами по чужому лицу. Слюна густеет от осознания того, что Саэ сейчас весь в его руках. Нос к носу, зажат кулаками, грудью и стеной, но по-прежнему безразличен и неприступен. Такой Саэ — принадлежащий самому себе, отстранённый, необъяснимо сексуальный — Рину почему-то очень нравится. Даже несмотря на то, что глядит исподлобья. Даже несмотря на то, что настолько далёк. Даже несмотря на то, что пахнет общим гелем для душа, а не самим собой. — Ну, что дальше? — немного тише спрашивает Саэ, приопуская ресницы. Дурманящая испарина с его гибкого тела пробивается под кожу тончайшими медными проводками. Руки начинает потряхивать, Рин сжимает их крепче, изводится обоюдной статикой и режется о колотое стекло аналогичных глаз, втихую презирая свой организм за полное смятение перед родным братом. Саэ настолько близко, что достаточно сомкнуть веки, уткнуться в изгиб плеча и надраться ароматом его кожи ещё раз — надраться жалко, безысходно и измученно. Рин не хочет, чтобы сценарий повторялся, но между ног приятно твердеет, а в раздевалке становится невыносимо душно. — Рин, дыши глубже, — заметив его тревогу, иронично фыркает Саэ. Чужое ровное дыхание оседает на щеке трепетным теплом. Рину на секунду хочется сказать, какое оно ласковое, но вместо этого он разжимает кулаки и охотно тянется Саэ навстречу, затекая в сладкую патоку ледяными пальцами и кончиком носа. Ощущение такое приятное и гадкое одновременно, что целостная картина мира вмиг окрашивается в глубокий чёрный. — Я дико устал, — внезапно признаётся Рин, окончательно роняя безбожно краснеющее лицо в чужой висок. Он ждёт удара под дых, череды садистских подколов, раздраженного вздоха — в общем, чего угодно, кроме того, что Саэ не станет отстраняться и позволит остаться рядом. Выждав пару ударов сердца, Рин вдыхает его запах снова, и в голове мешается абсолютно всё — мысли о футболе, о грядущем возвращении в Блю Лок, о самом Саэ, которого чересчур много для его нервов. Наверное, это передоз — Рин едва держится, оттягивая бёдра назад, а затем коротко прокашливается, чтобы объявить своё жалкое: — Мне плохо без тебя, Саэ. Тот ощутимо вздрагивает. Неясно, от омерзения, удивления, или же от чего-то ещё. Рин отпускает его, позволяя рукам обессиленно повиснуть в загустевшем воздухе. Внутри всё сжимается, сворачивается калачиком. Саэ, слышно, размыкает губы, и в это решающее мгновение — будто специально, чтобы помешать им — хлопает входная дверь. — …Я бы лучше сходил в хост-бар, — весело произносит один голос. — У тебя так много денег? — поддевает его второй. Рин пыхает носом и обречённо запрокидывает голову. Херовы Сендо и Айку. Почему сейчас? К глотке поднимается ком, Саэ резко опускает ладонь на плечо и вжимает в себя. Рин снова тычется носом в макушку и застывает, пока тёплые пальцы отвлечённо проминают кожу над его ключицами. Мышцы зудят от бездействия, между бёдер сплошь высыпают предательские мурашки, ведь это Саэ, ведь его руки и волосы такие мягкие, такие уютные и родные, что хочется вздёрнуться на связанных в цепочку шнурках. — Подожди, — щекочет ухо его шёпот, когда Рин всё-таки жмётся к щеке ртом и ретиво спускается к тонкой шее. Позади раздражающе грохочут стальные дверцы шкафчиков — Айку и Сендо не особо торопятся сваливать. Равновесная точка грозится сорваться в пропасть, лишние звуки нервируют Рина наравне с напоминанием о личном проигрыше — пыхтеть в челюсть старшего брата с сырыми и оттопыренными шортами под болтовню уродов из молодёжки как минимум постыдно. Было бы круто, если кто-нибудь из них четверых попарно пропал без вести, но для этого нужен автомат с зажигательными патронами и парочка метательных ножей в запасе. Саэ бы точно сказал, что расправа ничего не решит, но Рину плевать. Спустя несколько мгновений дверь наконец-то хлопает, отрезая их двоих от внешнего мира, и чужая рука одобрительно прижимается к затылку. Саэ прислоняется мягкими губами к уху, прихватывает мочку, и сердце заходится в сумасшедшем перезвоне. — Так что, как всегда спасуешь и передашь кому-то ещё? — с завуалированной издёвкой уточняет Саэ, поддевая языком кипяточный хрящик. Блять. Кадык Рина сдержанно поднимается вверх, но ладони резво приземляются на чужие бока и ныряют под футболку. Саэ отклоняет шею назад и утробно ахает, выгибаясь им навстречу. Такой открытый и податливый, когда хочет. Такой честный, пока пальцы бережно оглаживают его грубую талию. Руки по-собственнически сминают кожу под рёбрами и оглаживают поясницу, Саэ свистит носом, прикладываясь головой о стену. — И это всё, Рин? Не всё, разумеется не всё, но Рин наблюдает, подмечая каждое изменение в выражении его лица, и продолжает щупать чужое тело, как в первый раз, хотя он далеко не первый. Тёплая, бархатистая кожа удобно ложится в ладони, будто создана именно для него, и гладить её везде, докуда позволяют дотянуться руки, упиваясь чужими вздохами — истинное наслаждение. Рину уже как-то не важно, что это спланировано. Не важно, что Саэ стопроцентно хитрил и готовился к такому исходу, поэтапно обводя его подростковую наивность вокруг пальца. Даже если это и так, у Рина совершенно нет воли оставаться непокорным, потому что Саэ пристально смотрит в глаза, позволяя задрать синтетическую ткань до ключиц и прокатить твёрдые соски между подушечками. Бесспорно, Рин не мастак в ласках, но Саэ, очевидно, нравится. Его кадык в предвкушении подпрыгивает, дыхание сбивается, опаляя край щеки, и сухие, колючие губы Рина вытягиваются вперёд одновременно с шеей. Губы у Саэ тонкие, обветренные, но нежные. Целоваться с ним равносильно смерти ради очередного перерождения — Саэ отвечает резко, грубо и настойчиво, оттягивает нижнюю и даёт право сплетаться языками, будто бы скучал и ждал не меньше. Руки гуляют по его торсу, пересчитывая рёбра, повтояют рельеф косых мышц и пресса, и Рину в эти мгновения совершенно нет дела до того, что скоро всё вернётся в устоявшееся русло. Быстротечность событий неизбежна, поэтому он уносит их прохладные тела в темные душевые, впечатывает Саэ в гладкий кафель, и рывком стягивает его шорты. Пальцы едва касаются головки, но Рин уже чувствует, что Саэ тоже влажный и твёрдый. Он так изумителен и изящен, так беззащитен и раскрыт, что Рину нереально не потеряться в его мутном взгляде и прошептать вопросительное «ты хочешь?», чтобы услышать заинтересованное «попытайся» в ответ. Это что-то импульсивное, незапланированное, но Рин не может противостоять себе. Не может не опуститься на колени и преданно ткнуться носом в пах, обхватывая руками аккуратные ягодицы. Саэ над ним напрягается, укладывая тяжёлую ладонь на макушку, и глядит немного мягче, чем пару минут назад. — Не бойся, раз начал, — шепчет он на выдохе, но Рин накаляется не из-за интонаций, а из-за того, что у Саэ такие неуверенные, хаотичные ладони, нервно оттягивающие его за волосы. Незнание нисколько не смущает сейчас, ведь Саэ внизу солёный, гладкий и крайне отзывчивый. Достаточно с нажимом провести языком по головке, как сильные бёдра под пальцами напрягаются стальными канатами и призывно качаются навстречу. Жилы, связки, сухожилия, мышцы — Рин обхватывает чужую плоть губами и хватается загребущими руками за всё подряд, балансируя на грани дозволенного, как чёртов канатоходец. Он берёт наполовину, подхватывает Саэ поудобнее, проскальзывает пальцами к ягодицам и расслабляет челюсть, направляя Саэ глубже и глубже в себя. Где-то капает вода, где-то хлопают стальные ящики и вновь просыпаются голоса. В груди всё переворачивается, лицо с непривычки болит и немеет, колени варварски натирает плитка — пол под ними ледяной, жётский и мокрый, — но Рину всё равно, пока Саэ лихорадочно гладит его по волосам и кусает губы, невольно выпаливая дрожащее «Рин» вместе с «ещё» и чем-то неразборчивым. У него стоит так крепко, что во рту и под собственными шортами не хватает места, а пальцы внутри бутс ломко хрустят. Саэ с румяными щеками и блестящими глазами крайне очарователен, и Рин точно поехавший — нормальному парню не понравится сосать брату и бездумно двигать бедрами по воздуху, издеваясь над собственным телом. Впрочем, Саэ наверняка такой же, раз в него подкашиваются ноги. Он собирает волосы в кулак, резко давит на затылок, вдавливая Рина носом в лобок, и выдаёт своё спутанное: — Не торопись, я не хочу так быстро. Рин поднимает едва осмысленный взгляд и согласно моргает. Как ослушаться, когда Саэ такой растерянный? С яркими пятнами на горле, примятой медью волос и блестящими глазами? Никак. Без вариантов. К тому же, это только начало — стоит начать двигаться чуть медленнее, как Саэ мучительно жмурится и изгибается дугой, дразня слизистую до того, что проступают слёзы. Рин задыхается, но всё же скользит руками к острым коленям, чтобы спустить чужие шорты до щиколоток и рывком провести вверх по прозрачным волоскам. Сразу до тазовых костей, сразу обратно, сразу так, чтобы ощутить чужие мурашки. Плоть во рту отчаянно пульсирует, Рину горячо, сладко и как никогда прежде хорошо. Это всё из-за Саэ. Ради Саэ. Ради него, да. Его зрачки оставляют на сердце глубокие борозды, его приоткрые губы напоминают жестокий эксперимент над выдержкой, и Рин просяще мычит, заглатывая до самого конца. Чужая нога тут же ложится между его ног и легко проводит вверх-вниз. Рин обхватывает лодыжку и показывает, как нужно. — Ты реально сумасшедший, — вырывается у Саэ, когда Рин глухо стонет. Находиться в его власти всё равно что медитировать над разрушенным ядерным реактором, но Рин готов притворяться тупицей до самой смерти.