котёночный

      Джисон чувствует себя таким пустым.       Он хватает первую попавшуюся под руки бутылку алкоголя, делает глоток, морщась от сладости с противным привкусом спирта, и обходит стороной людей, прокладывая себе путь на балкон.       Морозный воздух освежает. Джисон садится на корточки, вжимается спиной в стену, и смотрит, смотрит, смотрит. Бесконечно долго смотрит в тёмное небо с мигающими точками далёких звёзд. Он так и знал, что не стоило приходить, но Чан уговаривал, и Джисон решил, что попробует. Он приходит в себя после очередного расставания (ничего серьёзного, но это каждый раз больно, и он ничего не может с этим поделать), медленно возвращается в мир, словно заново с ним знакомится. Джисон привыкает, что теперь он — единица, а не плюс один, от этого горько и обидно, но в то же время хорошо, потому что прошло очень быстро. Без планов на совместное будущее, жилья на двоих и делёжки посуды после дурацкого «извини, нам не по пути». Он знает, что вот это, противное и липкое, что застряло в груди — оно там ненадолго. Скоро всё снова будет хорошо. Новый этап в жизни, новые знакомства, может быть, друзья. И новые отношения. Нужно только подождать.       И он ждёт. Сидит на балконе, вслушиваясь в шум квартиры за спиной, отбивает пальцами на коленке бит играющего трека, и ждёт, ждёт, ждёт. Ждёт, когда ему станет лучше, когда он снова сможет ворваться в толпу, сияя улыбкой, раздавая глупые шутки и не менее глупые подкаты. Джисон ждёт, когда снова станет собой. Такой, как сейчас, размазанный и разбитый — это тоже он, но другой, и у него с этой стороной своей личности проблемы. Потому что быть таким не хочется, а избавиться навсегда — не получается. Как будто кривое отражение его настоящего, оно раздражает и выводит из себя, и Джисон в моменты, когда оно появляется, старается не смотреть. Игнорирует, заталкивая поглубже, но от себя не убежишь, даже если бежать изо всех сил, даже если лёгкие будут гореть, а ноги — отваливаться, в конце концов всё равно он, такой некрасивый в своей грусти, вырвется на свободу и займёт место у руля.       Джисон копошится в кармане, ища помятую пачку сигарет, и подкуривает, стряхивая пепел в помятый пластиковый стаканчик с окурками. Дверь балкона неприятно громко хлопает, и Джисон вздыхает, жалея, что не нашёл места поукромней. Он сидит, не двигаясь, надеясь, что человек, кем бы он ни был, покурит и свалит, или что он собрался тут делать. Уловит от Джисона неконтактные вайбы и не станет задавать тупых вопросов, чтобы разбавить тишину.       — Чё такой грустный?       Чужое, тёплое тело опускается рядом, и Джисон ёрзает, пытаясь отодвинуться, но ноги затекли, и он так и остаётся сидеть, чувствуя рядом с собой кого-то, кто явно плохо умеет считывать чужое настроение.       — Хуй сосал не вкусный, — Джисон огрызается, и парень рядом с ним хихикает, а затем забирает из его рук сигарету, делая затяжку.       — Хочешь мой попробовать?       Джисон резко поворачивает голову, ловя взглядом искры веселья в чужих глазах и полные губы, растянутые в улыбку. Волосы под кепкой козырьком назад, спортивки и футболка с какой-то тупой надписью. Джисону не нравится. Во всяком случае, так он говорит себе.       — Да шучу я, — парень смеётся, наклоняя голову набок, и отдаёт сигарету.       — Ебланская шутка, — Джисон вдыхает горький дым ещё раз и выбрасывает бычок в стакан.       — Уж какая есть, других не имеем.       Парня зовут Ли Минхо и он странный. Говорит без остановки, заполняя пустоту балкона своим голосом. Рассказывает о том, как в детстве упал с велика (прикинь, через руль полетел!) и теперь на коленке шрам. Тыкает в звёзды пальцем и рассказывает о созвездиях (смотри, это Кассиопея, в ней две туманности — Сердце и Душа, прикольно, правда?), и на ходу сочиняет глупую сказку про Джисона (на чёрном-чёрном балконе в чёрном-чёрном городе сидел мальчик и так сильно хмурился, что… погоди, я не придумал). Джисон молчит и слушает. Ковыряет дырку в конверсе, делая её ещё больше, тихо хихикает, а потом говорит:       — Спасибо.       Минхо пожимает плечами и толкает Джисона в бок.       — Да ладно, не благодари.       Он уходит, оставляя Джисона снова одного. Ему всё ещё грустно и тоскливо, всё ещё плохо изнутри, там, в районе сердца, но уже без ненависти к себе за то, что он не может быть весёлым всё время. Оказывается, даже если он такой, весь кислый и скукуруженный, он всё ещё Джисон. И с ним можно проводить время. И даже не скучно, вроде бы, судя по тому, что Минхо просидел с ним так долго.       — Чувствую себя не очень, — Джисон наклоняется к уху Чана, говоря это. — Пойду домой, ладно?       Чан кивает, обнимает его на секунду, и просит:       — Ты только не пропадай, ладно? Даже если хуёво — пиши. Просто чтобы я знал, что ты в порядке.       Джисон обещает написать, когда у него будет свободное время, и выходит из квартиры, осторожно закрывая за собой дверь. Спускается по лестнице, считая ступеньки, и останавливается, когда слышит хлопок и весёлый голос:       — Подожди, пошли домой провожу, а то ещё потеряешься.       Он не попадает домой к себе, но попадает домой к Минхо. У Минхо — маленькая квартирка на окраине, рядом с частным сектором, почти что спичечный коробок, кот по имени Суни и продавленный диван. Стены заставлены стеллажами с книгами, Джисон скользит взглядом по потрёпанным корешкам, поражаясь количеству, и спрашивает:       — Ты всё это прочитал?       — Ага, — Минхо кивает, двигает ногой журнальный столик и ставит на него две огромные кружки с чаем. — Работа обязывает.       — А кем работаешь?       — Учитель литературы, — Минхо гордо улыбается, садится на диван и хлопает по месту рядом с собой. — Иди сюда, котёночный, расскажи, почему на балконе мёрз?       — Ты вообще знаешь, что такое личные границы? — Джисон фыркает, пропуская мимо ушей слишком ласковое «котёночный», но всё равно опускается на место рядом с Минхо.       — Что-то такое слышал. Ну так я ж тебя не под дулом пистолета допрашиваю. Не хочешь — не говори. Просто чай попьём. Хочешь, кстати, можем что-нибудь глянуть, я недавно подписку на Нетфликс подключил и телек новый взял, качество — обалдеть можно, — Минхо пожимает плечами и пододвигает к Джисону корзину с печеньем. — На вот, я сам сделал. Они с карамелью внутри.       Джисон молчит немного, разглядывая чаинки в кружке, а затем начинает говорить. Обо всём. И о том, что конверсы любимые порвались, ну Минхо видел, и о том, что на работе заебали, платят нихуя, а хотят дохуя, и вообще, он может для творчества создан, и о том, что бывший — придурок, так ещё и в долг взял прямо перед расставанием, а как обратно просить, Джисон и не знает. Он говорит долго, так долго, что за окном начинает светать. Выпивает несколько кружек чая, тискает Суни, чмокая в мокрый нос, и в конце концов засыпает. Рядом с Минхо, на старом, продавленном диване.       Просыпается днём от того, что Суни сосёт его волосы и мягко перебирает лапами, пуская в ход когти. Джисон морщится, встаёт, разминая затёкшее тело, и идёт на кухню. Там — Минхо. Сонный и помятый, жарит яичницу на двоих и варит кофе, и у Джисона внутри всё так сладко дрожит, что он на секунду теряется, стоя в дверях, пытаясь осознать это чувство.       Минхо провожает его на остановку, поправляет ему волосы, даёт свой номер телефона, и на прощание говорит:       — Приходи ещё, котёночный. Если проблемы будут или поговорить не с кем… Да и просто так приходи.       Джисону требуется неделя. Он чувствует себя уставшим от этой жизни и ужасно хочет отдохнуть. Садится в метро, а потом заходит в магазин, покупая какие-то конфеты и оказывается под дверью квартиры Минхо, в последний момент думая, что того может просто не оказаться дома. Но он всё равно звонит в дверной звонок и сердце трепещет в груди, когда в замочной скважине звенят ключи, Суни выскакивает в подъезд, мурлыкая, а Минхо говорит:       — Заходи, котёночный. Сейчас чайник поставлю.